ЧАСТЬ 4
На фотографии Назар смотрел не на отца, а на строку под ней.
Я заметила это сразу.
Он стоял посреди кабинета, сжимая кулаки, и больше не пытался забрать папку. Виктория плакала у стены. Лариса держалась за спинку стула. Соломия смотрела на них так, будто перед ней рушился не брак, а вся семья, которую она считала своей.
— Кто такой этот учредитель? — спросила я.
Ольга положила телефон экраном вверх.
— Константин Воронцов. Формально умер семь лет назад. Но сегодня утром он лично подписал заявление в архиве клиники.
Назар резко поднял голову.
— Это невозможно.
— Почему? — спросила Ольга.
Он не ответил.
Михаил вынул из папки ещё несколько листов. На каждом стояла одна и та же печать, но разные фамилии матерей. Рядом — отметка о послеродовом расстройстве и рекомендация передать ребёнка «в более стабильную семейную среду».
— Все четыре женщины потеряли детей, — сказал он. — Троих успели вывезти за границу. Четвёртая забрала младенца, потому что её мать приехала в клинику раньше, чем Назар успел оформить бумаги.
У меня похолодели пальцы.
— И моя дочь была пятой?
Михаил кивнул.
Лариса выпрямилась.
— Не говорите так, будто мы продавали детей. Мы спасали их от нищеты, скандалов и матерей, которые не могли дать им будущее.
Соломия шагнула к ней.
— Я родила Маричку. Я не просила вас спасать её от меня.
— Ты всегда была слабой, — бросила Лариса. — Даже в детстве цеплялась за мать и плакала из-за каждой мелочи.
Я встала между ними.
— Вы заперли мою дочь в машине на жаре.
Лариса отвела взгляд.
— Назар сказал, что она сама отдаст ребёнка после разговора.
— А если бы не отдала?
Женщина молчала. Её пальцы вцепились в ткань пиджака.
Назар вдруг повернулся к Виктории.
— Ты обещала, что подпишешь.
— Я подписала согласие на лечение, — сказала она. — Ты показал мне другой документ.
— Ты знала, что ребёнок не твой.
— Я знала, что ты сказал: мать отказалась от него. Я не знала, что ты сам её заперешь!
Ольга достала телефон.
— Достаточно. Все разговоры продолжим официально.
— Вы не понимаете, — Назар сжал виски. — Если отец вернётся, он уничтожит всех. Он построил этот центр, а потом инсценировал смерть, чтобы спрятаться от долгов. Я продолжил его дело, потому что он обещал оставить мне клинику.
Я посмотрела на него.
— Значит, ты похищал детей ради наследства?
— Я не похищал!
— Ты запер мою дочь и забрал ключи.
Он дёрнулся, будто я ударила его.
Ольга повернулась к Михаилу.
— Где сейчас Константин Воронцов?
— В приёмной больницы. Он пришёл туда сам. Сказал, что хочет увидеть сына.
Лариса закрыла лицо ладонью.
Назар отступил к столу. На красной ручке молотка, лежавшего рядом с компьютером, блеснул осколок стекла. Он посмотрел на него, и я поняла: именно этот маленький предмет весь день напоминал ему, что его план сорвался из-за одного удара.
Соломия подошла ко мне.
— Мама, я боюсь.
Я обняла её.
— Маричка в больнице. Она жива. Это главное.
— А если они снова придут?
— Не придут.
Ольга забрала папку и позвонила коллегам. Но Назар не стал ждать. Он схватил со стола лист с адресом отца и бросился к выходу.
Виктория перегородила ему дорогу.
— Ты всё ещё хочешь к нему?
— Я должен узнать, что он сделал с остальными детьми.
— Нет, — сказала она. — Ты хочешь, чтобы он снова назвал тебя сыном.
Эта фраза остановила его сильнее любой руки.
Через час мы сидели в отдельной палате. Маричка спала под прозрачным колпаком, а Соломия держала ладонь возле её крошечной спины, не касаясь, чтобы не разбудить. Врач сказал, что опасность миновала, но несколько дней за ребёнком будут наблюдать.
Назар попросил увидеть дочь.
Я хотела отказать. Соломия сама покачала головой.
— Пусть войдёт. Но Маричку он не тронет.
Назар остановился у порога. На нём всё ещё была рубашка, в которой он приехал во двор. На манжете темнело пятно от разбитого стекла.
— Я не знал, что всё зайдёт так далеко, — сказал он.
— Ты знал, что она будет заперта, — ответила Соломия.
— Я думал, мать испугается и подпишет.
— Ты ошибся не в плане. Ты ошибся во мне.
Он опустил взгляд.
— Я любил тебя.
— Любовь не приходит с готовой справкой и чужой подписью.
Назар посмотрел на дочь через стекло.
— Можно мне хотя бы попрощаться с Маричкой?
Соломия встала перед колыбелью.
— Ты не прощаешься. Ты слушаешь. Она будет расти и однажды спросит, почему её отец пытался отнять у неё мать. Я не стану лгать.
Назар закрыл глаза.
В коридоре появилась пожилая женщина в тёмном пальто. Она держала папку, прижатую к груди. Лицо было измождённым, но я сразу узнала его по фотографии.
Константин Воронцов.
Он остановился перед Назаром.
— Я пришёл не спасать тебя, — сказал он. — Я пришёл назвать имена тех, кому ты разрушил жизнь.
Назар отступил.
— Ты умер.
— Для тебя — да. Пока ты подписывал бумаги моим именем.
Константин положил папку на стул. Внутри были счета, письма и список переводов. Он сам передал их Ольге, а потом подошёл к Соломии.
— Я не знал о твоей дочери, — сказал он. — Но знал о четырёх других. Молчал, потому что боялся потерять всё.
Соломия долго смотрела на него.
— Тогда вы тоже виноваты.
— Да.
Он не стал оправдываться.
Позже Лариса призналась, что именно она забрала ключи от автомобиля и вынесла телефон Соломии. Виктория отдала свой экземпляр договора и уехала из города, чтобы дать показания. Клиника закрылась в тот же вечер, а счета заморозили до проверки.
Назар не потерял только свободу передвижения. Он потерял имя, которым так гордился. Женщины, чьи дети исчезли из-за его схемы, получили документы, деньги и адреса тех, кто помогал вывозить младенцев. Некоторые семьи ещё ждали встреч. Некоторые уже не верили в счастливый конец.
Мы не могли вернуть им прежние годы.
Но мы могли вернуть им правду.
Через два дня Соломию выписали. Я приехала за ней с тем самым молотком. Он лежал на пассажирском сиденье, очищенный от стекла, но с царапиной возле букв Петра.
Соломия увидела его и слабо улыбнулась.
— Папа бы сказал, что его инструмент снова сделал работу.
— Он бы сначала отругал меня за то, что я разбила не то стекло.
— А потом обнял бы.
Мы обе замолчали, потому что знали: Пётр не успел увидеть Маричку. Но в тот день его старый молоток помог мне пробить не только автомобильное стекло.
Он пробил ложь, которую Назар строил вокруг моей дочери.
У крыльца больницы Соломия остановилась. В руках у неё была Маричка, укутанная в жёлтое одеяло. Девочка сонно открыла глаза и сжала крошечными пальцами край ткани.
— Мама, — сказала Соломия, — если однажды она спросит, почему мы спасали её так отчаянно, что я отвечу?
Я посмотрела на внучку.
На её щеке дрожал солнечный зайчик от стеклянной двери.
— Скажи ей правду, — ответила я. — Что в тот день её мать держала её крепче всех чужих планов.
И Маричка, будто услышала, сжала пальцы ещё сильнее.
Пропустили начало?


