ЧАСТЬ 4
— Это был ваш отец, — сказал врач.
Я не слышал этого имени со дня похорон.
Отец Лусии, Рауль, умер за год до неё. По крайней мере, так мне сказала Беатрис. Она же организовала его похороны, закрыла мастерскую и передала мне только одну коробку с инструментами.
— Доктор, что именно оставила Лусия? — спросил я.
— Завещательное распоряжение. Но есть проблема. Оно было вложено в медицинскую папку, которую забрали не родственники. Мы нашли её сегодня среди архивов страховой компании.
Беатрис подняла голову.
— Не смейте слушать этого человека.
В её голосе уже не было прежней уверенности.
— Почему? — спросил я.
— Потому что он хочет денег.
Марта включила громкую связь.
— Назовите номер документа и дату, — потребовала она.
Врач назвал дату. Я посмотрел на Беатрис.
Она отступила на шаг и зацепилась каблуком за ножку стула.
— Рауль оставил Лусии долю в своей мастерской, — продолжил врач. — А после её смерти эта доля должна была перейти детям. Документ был составлен у нотариуса, но регистрация зависела от одного условия: дети должны жить в доме, который принадлежал Раулю, и не могут быть переданы третьим лицам без решения обоих родителей или комиссии.
Я медленно сел.
Дом. Мастерская. Доля, о которой я ничего не знал.
Беатрис знала.
Она всегда знала.
Марта пролистала бумаги.
— Если доля Лусии была оформлена на детей, Беатрис не могла распоряжаться мастерской. Но если бы Альваро потерял статус единственного опекуна, она получила бы право временно управлять активами до совершеннолетия близнецов.
Я посмотрел на сестру жены.
— Ты хотела не просто выгнать Елену.
— Я хотела сохранить то, что принадлежало моей сестре.
— Для детей?
— Для семьи.
— Ты говорила им, что я уеду и не вернусь. Ты прятала письма. Ты заставляла их бояться Елены. Это не сохранение семьи.
Беатрис резко схватила папку.
— Ты ничего не понимаешь! Лусия оставила долги. Мастерская разваливалась. Я продала часть оборудования, чтобы оплатить лечение.
Висенте нахмурился.
— Лечение оплатил Альваро. Вы сами просили его не смотреть счета, потому что он был в больнице.
Беатрис замерла.
Марта открыла таблицу, которую прислал врач. Оборудование действительно продавалось, но деньги ушли на счёт фирмы, зарегистрированной на бывшего мужа Беатрис. Она не присвоила всё. Часть ушла на лекарства и похороны. Остальное — на погашение его долгов.
Я почувствовал не ярость, а тяжёлую усталость.
— Почему ты не сказала мне?
Она сжала губы.
— Потому что знала: ты отдашь всё, что попросит Лусия. Даже то, чего у тебя нет. А потом дети останутся ни с чем.
— Поэтому ты решила украсть у них право выбора?
— Я решила не дать тебе разрушить всё своей скорбью.
Елена тихо вмешалась:
— Вы разрушали не из-за скорби. Вы хотели, чтобы дети зависели от вас.
Беатрис повернулась к ней.
— Ты всегда была удобной. Лусия доверяла тебе, потому что ты никогда ей не возражала.
— Я возражала, когда она хотела скрыть болезнь от мальчиков. И сейчас возражу вам.
Марта попросила врача прислать нотариальную копию. Через десять минут документ пришёл на почту. В нём Лусия оставляла детям мастерскую и просила меня не продавать её до тех пор, пока Пабло и Дани не смогут сами решить, хотят ли они продолжить дело деда.
Но последняя страница была адресована мне.
«Альваро, если ты читаешь это, значит, кто-то уже пытается говорить за нас обоих. Не выбирай того, кто громче плачет. Выбирай того, рядом с кем дети перестают бояться».
Я перечитал строку и понял: Лусия не просила меня выбрать Елену вместо Беатрис. Она просила меня перестать выбирать из страха.
На следующий день мы поехали в мастерскую. Она находилась в старом квартале Валенсии, за зелёными воротами, на которых ещё сохранилась выцветшая эмблема Рауля — маленький медный молоток. Внутри пахло деревом, маслом и пылью. Пабло нашёл на верстаке коробку с резцами, а Дани сел на пол и стал разглядывать фотографии деда.
Беатрис приехала позже.
Она принесла не оправдания, а банковскую папку.
— Здесь все переводы, — сказала она. — Я верну деньги. Не сразу, но верну. И подпишу отказ от управления мастерской.
Я посмотрел на неё.
— А документы, которые ты спрятала?
— Я отдам всё.
— Елене ты тоже должна кое-что отдать.
Беатрис сжала папку.
— Я оклеветала её.
— Тогда исправь это там же, где распространяла ложь.
Она хотела спорить, но увидела близнецов. Пабло держал фотографию Лусии, а Дани — старый медный молоток.
— Тётя, ты правда хотела, чтобы Елена ушла? — спросил он.
Беатрис присела перед ним.
— Да.
— Потому что она не мама?
Её лицо дрогнуло.
— Потому что я боялась, что вы перестанете нуждаться во мне.
Пабло нахмурился.
— Мы можем нуждаться в тебе и не бояться тебя.
Эти слова сказал семилетний мальчик, но Беатрис будто получила удар.
Она достала из сумки конверт.
— Здесь заявление для комиссии. Я напишу, что солгала о Елене и скрыла решение. И что больше не буду входить в дом без приглашения.
Елена не взяла конверт.
— Подпись не вернёт детям доверие.
— Знаю.
— Тогда начните с того, что перестанете говорить за них.
Беатрис кивнула.
Это было не прощение. До него было далеко. Но это был первый честный поступок, который она совершила за много месяцев.
Я оставил мастерскую детям, а управление передал независимому попечителю до их совершеннолетия. Беатрис не получила доступа к счетам. Деньги, которые она вернула, пошли на восстановление старого помещения и на лечение мальчиков после зимнего бронхита. Елена осталась не матерью и не заместительницей Лусии. Она стала тем человеком, которым Лусия и просила её быть: рядом, но не вместо кого-то.
В пятницу вечером мы снова включили песню про крокеты. Пабло стучал ложкой по столу, Дани пытался повторять припев, а я раскладывал на верстаке инструменты Рауля.
Беатрис стояла у входа и не переступала порог.
— Можно войти? — спросила она.
Дани посмотрел на меня, потом на неё.
— Сначала спроси Елену. Она знает правила.
Елена улыбнулась и передала ему медный молоток.
— Сегодня правила устанавливаем вместе.
Беатрис вошла медленно. В её руках больше не было мешка, папки или ключей.
Пабло поставил перед ней деревянную дощечку.
— Тётя, держи крепче. Мы будем делать вывеску для мастерской.
Она взяла дощечку.
А я впервые увидел не женщину, которая пыталась занять место Лусии, и не врага, которого нужно было победить, а человека, который наконец согласился отвечать за собственный страх.
На медной вывеске Пабло вывел кривыми буквами: «Мастерская Рауля. Входить можно только с разрешения детей».
Дани посмотрел на меня и серьёзно добавил:
— И Елены.
Молоток звякнул о дерево, и имя моей жены осталось между нами — не на месте Елены, не вместо детей, а рядом с ними.
Пропустили начало?


