ЧАСТЬ 4
…Я почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Что значит «задолго»?
Маурисио включил громкую связь.
Голос доктора Саласа звучал хрипло, словно он говорил из коридора, где боялся, что его услышат.
— Я нашёл старые анализы. Их не внесли в общую карту. У Адрианы были следы редкого вещества. Оно не убивает сразу. Оно вызывает слабость, спутанность сознания и приступы, похожие на естественное ухудшение болезни.
Беатрис перестала вырываться.
Роса закрыла рот ладонью.
— Кто назначил обследование? — спросил Маурисио.
— Ваша жена сама. Она подозревала, что лекарства заменяют. Но за день до повторного анализа кто-то забрал образцы.
— Кто?
На линии повисла пауза.
— Я не знаю. Но в журнале хранения стоит подпись вашей сестры.
Маурисио медленно отпустил руку Беатрис.
Не из жалости.
От ужаса.
Она отступила к креслу и села, будто ноги больше не держали её.
— Я не убивала её, — сказала Беатрис.
— Но ты знала, что с ней происходит, — ответил он.
— Я знала, что она умирает.
— И молчала.
— Она собиралась отдать тебе всё. Дом, акции, фонд. А мне оставить только благодарность.
— Поэтому ты отняла у неё возможность говорить?
Беатрис закрыла лицо.
Эмилия тихо заплакала. Я опустилась рядом с ней и почувствовала, как она вцепилась в медную луну на моём шнурке.
— Мама говорила, что луна открывает тайный ящик, — прошептала девочка.
Я посмотрела на кулон.
На обратной стороне была не просто царапина. Внутри маленькой медной половинки виднелся тонкий выступ.
Себастьян понял раньше меня.
— Это ключ.
Мы снова вошли в кабинет. За старым проигрывателем, в деревянной панели, действительно оказался узкий замок. Медная луна подошла к нему идеально.
Внутри лежали три вещи: флешка с банковскими выписками, нотариальное распоряжение Адрианы и конверт с именем Маурисио.
Я не стала притрагиваться к последнему.
Маурисио разорвал бумагу дрожащими пальцами.
Адриана не передавала ему компанию сразу. Она создала фонд для детей и назначила независимым управляющим не мужа, а Росу Мендосу.
— Почему она выбрала её? — прошептал он.
Роса ответила:
— Потому что я однажды сказала ей: дети не должны быть залогом в руках взрослых.
В распоряжении было ещё одно условие: если Маурисио снова отдаст детей на воспитание Беатрис, управление фондом перейдёт Росе, а дом будет продан. Деньги предназначались на лечение и образование пятерых детей.
Маурисио сел.
Он потерял не компанию.
Он потерял право считать себя единственным спасителем.
— Ты знала? — спросил он Росу.
— Только часть. Адриана просила сообщить всё, если дети окажутся одни.
— Почему ты пришла именно сегодня?
— Потому что Люсия осталась, когда все остальные ушли.
Он посмотрел на меня.
— Я не нанимал тебя как спасательницу.
— Я и не спасательница. Я просто не стала уходить, когда дети просили остаться.
Беатрис поднялась.
— А меня вы все хотите уничтожить?
Себастьян спустился со ступеньки.
— Нет. Мы хотим, чтобы ты перестала говорить за маму.
Эти слова оказались страшнее любого обвинения.
Беатрис посмотрела на него и вдруг достала из кармана тонкую записную книжку.
— Адриана сама просила меня помогать. Она боялась, что Маурисио заберёт детей после её смерти. Она хотела, чтобы я стала их опекуном.
— Это правда? — спросил Маурисио.
— В начале — да, — ответила Роса. — Но потом Адриана поняла, что Беатрис подделывала её подпись.
Маурисио взял книжку. На последних страницах стояли даты переводов и имена людей, которым Беатрис платила за молчание. Там же была запись: «Люсия Эрнандес. Найти причину, чтобы уволить». Возле неё — сумма.
Я почувствовала не злость.
Холодное, ясное отвращение.
— Ты искала меня ещё до того, как я пришла, — сказала я.
— Я искала всех, кто мог занять моё место.
— У детей не было твоего места.
Беатрис вздрогнула.
Маурисио вызвал не полицию, а независимого управляющего фонда и врача. Он не позволил никому увезти детей ночью. Утром Беатрис подписала документы о передаче всех медицинских записей и счетов. Ей пришлось вернуть деньги, отдать ключи и покинуть дом. Не потому, что он мстил, а потому, что дети больше не должны были бояться её шагов в коридоре.
Но до этого была ещё одна сцена.
В четыре утра Маурисио пришёл в столовую, где я сидела рядом с уснувшей Эмилией. На столе стояла кружка остывшего какао, а на краю лежала медная луна.
— Я хочу, чтобы ты стала официальной воспитательницей детей, — сказал он.
— За большую зарплату?
— За честные условия. С отдельным договором, учебой и правом уйти, если я снова начну прятаться за деньгами.
Я посмотрела на него.
— Вам придётся ходить к психологу вместе с детьми.
— Я пойду.
— И не наказывать их за то, что они рассказывают правду.
— Не буду.
— И не называть их трудными.
Маурисио опустил взгляд на спящую Эмилию.
— Они не трудные. Я был слепым.
Из коридора донёсся голос Себастьяна:
— Папа, а письмо мамы мы оставим у себя?
— Да, — ответил Маурисио.
— Даже если оно тебе не нравится?
Он долго молчал.
— Особенно если не нравится.
Роса стала управляющей фондом. Доктор Салас передал все старые записи врачам, а расследование смерти Адрианы началось уже без Беатрис рядом с детьми. Но для нас главным было другое: дети перестали ждать, что любой взрослый исчезнет после первой трудной ночи.
Диего и Бруно больше не дрались из-за самолёта. Они построили для него аэродром из коробок.
Валентина снова играла с куклами и однажды сама отнесла тарелки на кухню, а потом строго посмотрела на меня:
— Только не говори, что я опять изображаю маму.
— Не скажу, — улыбнулась я. — Ты просто Валентина.
Себастьян открыл пианино. Он не сыграл песню Адрианы. Он сыграл собственную мелодию — неровную, резкую, но живую.
Эмилия сидела рядом со мной и перебирала пальцами медный кулон.
— Мама Люсия, — спросила она, — а луна правда открывает тайный ящик?
— Иногда.
— А что там было?
Я посмотрела на пятерых детей, на письмо Адрианы, лежавшее возле пианино, и на Маурисио, который впервые не пытался спрятать боль за приказами.
— Там была правда, которую взрослые слишком долго держали взаперти.
Эмилия подумала и покачала головой.
— Нет. Там была наша мама.
И положила медную луну на крышку пианино, прямо над клавишей, которая первой отозвалась голосом Адрианы.


