ЧАСТЬ 4
— Что там? — спросил я.
Марина не ответила сразу. Она держала телефон у уха, слушая голос банковского служащего, а я смотрел на Эмму. Девочка гладила плюшевого зайца по ободранному боку и явно чувствовала, что взрослые снова говорят о ней так, будто её рядом нет.
— Скажи мне, — попросил я.
Марина положила телефон на стол.
— В ячейке лежит оригинал соглашения, которое подписал ваш отец. Но это не всё. Там есть банковские переводы.
— Какие переводы?
— Ежемесячные платежи на имя Натальи. С вашего семейного счёта.
У меня перехватило дыхание.
— Отец всё-таки помогал ей?
— Помогал тайно. И одновременно делал вид, что ничего не знает. Наталья получала деньги до самой смерти. Она не тратила их на себя. Оплачивала лечение и откладывала каждую копейку для Эммы.
Лидия Сергеевна посмотрела на меня с усталой жалостью.
— Ваша мать знала. Ваш отец запретил ей говорить вам.
Я достал телефон и набрал номер отца. Он ответил после третьего гудка.
— Андрей? Я видел новости. Ты устроил там сцену?
— Ты знал о Наталье.
На другом конце повисло дыхание.
— Это не разговор по телефону.
— Ты знал о моей дочери пять лет и молчал.
— Я пытался защитить тебя.
— От ребёнка?
— От женщины, которая могла разрушить твою карьеру. Ты тогда был на грани сделки, а она требовала ответственности.
Я сжал телефон так, что ногти впились в ладонь.
— Она просила не денег. Она просила, чтобы я остался.
Отец заговорил тише:
— Ты сам сказал, что не хочешь её видеть.
— Я сказал это тебе один раз. В ту ночь, когда был пьян и напуган.
— Я сделал то, что считал правильным.
— Тогда приезжай и объясни это Эмме.
Он не приехал.
Через час в детский дом вошла моя мать. В руках она держала небольшую тканевую сумку с вышитыми жёлтыми яблоками. Я видел её впервые за много лет именно такой — без охраны, без украшений и без привычной уверенности.
Она подошла к Эмме и присела перед ней.
— Я твоя бабушка, — сказала она.
Эмма спряталась за мою ногу.
— Мама говорила, что бабушка далеко.
— Я была далеко, хотя жила в том же городе.
Мать достала из сумки пачку писем, перевязанных лентой.
— Наталья писала мне. После каждого разговора с врачами. Она просила не приезжать, если я не смогу защитить её от Виктора. Я боялась мужа больше, чем хотела стать бабушкой.
Она передала письма Марине.
— Здесь есть всё. Даты, переводы, имена. И её последняя просьба.
Марина прочитала лист и подняла взгляд.
— Наталья не хотела, чтобы Андрей просто забрал Эмму из учреждения. Она хотела, чтобы он сначала создал место, куда не будут выталкивать детей, если взрослые снова испугаются.
Я понял, почему она оставила ключ именно здесь. Не в моём офисе. Не у нотариуса. В детском доме, где Эмма училась ждать.
Я подошёл к директору.
— Три миллиона не пойдут на моё имя, рекламу или отчёт для акционеров. Я переведу их в независимый фонд. Первые деньги — на лечение детей и ремонт комнат. Остальные будут защищены от решений моей семьи.
Лидия Сергеевна кивнула.
— А Эмма?
Я посмотрел на дочь.
— Эмма будет жить со мной только тогда, когда сама этого захочет. До этого я буду приходить каждый день. Не как благотворитель. Как отец.
Эмма подняла голову.
— Каждый день?
— Каждый, когда тебе будет нужен.
— Даже если я буду сердиться?
— Особенно тогда.
Она долго изучала моё лицо, будто сравнивала его с фотографией, которую хранила в памяти. Потом протянула мне зайца.
— Тогда почини ему ухо.
Я взял игрушку. В кабинете нашлась игла, белая нить и маленькая коробка с пуговицами. Я никогда не умел шить. Палец тут же укололся, и Эмма впервые за этот день засмеялась.
Марина осталась рядом, пока я подписывал новые бумаги: соглашение о личной ответственности, распоряжение о фонде и отказ от участия отца в любых решениях, связанных с Эммой. Каждая подпись отзывалась тяжестью в груди. Я не возвращал прошлое. Я только переставал делать вид, что его не было.
Вечером мать всё-таки позвонила Виктору и включила громкую связь.
— Андрей сделал выбор, — сказала она. — Ты больше не распоряжаешься его жизнью.
— Он разрушит компанию из-за ребёнка, — ответил отец.
Я взял телефон.
— Нет. Я впервые использую её деньги не для того, чтобы спрятаться от ребёнка.
— Ты ещё пожалеешь.
— Возможно. Но сожаление будет моим, а не твоим решением.
Он отключился.
Эмма сидела за низким столом и раскладывала перед собой письма Натальи. Она не умела читать длинные слова, поэтому просила меня произносить их вслух. В одном письме мать написала, что у Эммы есть маленькая родинка у левого виска и привычка поджимать губы, когда она старается не плакать.
Эмма потрогала родинку.
— Мама всё про меня знала.
— Да.
— А ты?
Я не стал говорить, что знаю слишком мало.
— Я буду узнавать.
Она подумала и придвинула ко мне лист бумаги.
— Тогда напиши, что ты завтра придёшь.
— Хорошо.
Я написал крупными буквами: «Я вернусь завтра после обеда».
Эмма внимательно проверила каждую букву, сложила лист и спрятала его в карман платья рядом с маленьким ключом от банковской ячейки.
Я смотрел, как она зажимает ключ в ладони, и наконец понял: Наталья оставила мне не прощение. Она оставила мне работу, которую нельзя выполнить одним переводом, одной подписью или красивой речью перед камерами.
Эмма подняла плюшевого зайца.
— Папа, только не пришивай ему другое ухо. Мама говорила, что это его особенность.
Я улыбнулся сквозь подступившие слёзы.
— Не буду.
И в тот вечер мы чинили не зайца — мы пришивали его старое ухо обратно, стежок за стежком.
Пропустили начало?



