ЧАСТЬ 4
…Патриция дочитала сообщение и медленно повернула телефон экраном ко мне.
— Перевод ушёл на счёт клиники «Сент-Энн», — сказала она. — Получатель указан как благотворительный фонд для недоношенных детей.
Я посмотрел на Ванессу.
Она стояла у стены, прижимая ладонь к животу, будто пыталась удержать внутри себя не ребёнка, а последнюю оставшуюся ложь.
— Ты заплатила клинике? — спросил я.
— Нет.
— Тогда кто?
Томас быстро пролистал бумаги.
— Счёт принадлежит фирме, зарегистрированной на твою мать.
У меня пересохло во рту.
Мать умерла четыре года назад.
Эмили закрыла глаза.
— Вот почему я уехала, Джейк.
— Ты знала?
— Я знала, что деньги исчезают. Но не знала, что за ними стоит твоя семья.
Ванесса резко выпрямилась.
— Твоя жена всё неправильно поняла.
— Тогда объясни, — сказала Эмили.
Ванесса посмотрела на меня, и в этом взгляде не осталось ни гостиничного шёлка, ни мягкой улыбки, ни той уверенности, с которой она годами входила в мою жизнь.
— Твоя мать вложила деньги в компанию до её создания. Она считала, что ты слишком слаб, чтобы руководить один. Я должна была контролировать тебя.
— Контролировать? — переспросил я.
— Подталкивать. Убирать людей, которые мешали. Делать так, чтобы ты зависел от меня.
Томас сжал кулаки.
— Поэтому меня уволили?
— Ты собирался рассказать ему о фонде.
— А Эмили?
Ванесса усмехнулась, но глаза у неё блестели.
— Эмили всегда была помехой. Она могла забрать контрольный пакет, когда родится ребёнок. Мне нужно было, чтобы Джейк подписал продажу до этого дня.
Я вспомнил все последние месяцы: её советы не спорить с советом, её просьбы перевести деньги, её фразу о том, что Эмили слишком эмоциональна из-за беременности.
А потом вспомнил вчерашний вечер.
Эмили стояла у накрытого стола и ждала меня до полуночи.
Она знала, что я уйду.
Но всё равно оставила торт.
Патриция протянула мне ручку.
— Подписывайте документ о передаче управления. Потом мы разберёмся с остальным.
Эмили вздрогнула. На её лице появилась боль.
— Нет, — сказала она. — Не здесь.
— Что ты имеешь в виду?
— Я не хочу, чтобы ты подписывал из страха. Я хочу, чтобы ты наконец понял, что именно защищаешь.
Она достала из сумки маленькую папку. На обложке был нарисован фиолетовый воздушный шар — тот самый рисунок, который мы вместе сделали в день, когда узнали о беременности.
Внутри лежал договор о передаче части фонда в программу помощи детям сотрудников компании.
— Мой отец создавал этот фонд не ради роскошных кабинетов, — сказала Эмили. — Он хотел, чтобы люди, которые работают на нас, могли лечить своих детей. Ты почти уничтожил всё это.
— Я не знал.
— Ты не хотел знать.
Эта правда оказалась хуже любой подписи.
В коридоре раздался быстрый топот. Вошла медсестра из клиники, которую Патриция вызвала заранее.
— Миссис Мерсер, нам нужно ехать. Схватки каждые четыре минуты.
Я шагнул вперёд.
— Я поеду с вами.
Эмили посмотрела на меня долго, будто сравнивала лицо перед собой с тем мужчиной, которого когда-то любила.
— Не как муж.
— Я понимаю.
— И не обещай мне, что всё исправишь.
— Не буду.
— Тогда поезжай отдельно.
Я кивнул.
Ваннесу забрали не за театральными криками и не под вспышки камер. Патриция передала документы финансовой комиссии, а совет немедленно заморозил счета фирмы. Ванесса ещё пыталась спорить, но каждый её вопрос открывал новый договор.
Когда она проходила мимо меня, она остановилась.
— Ты думаешь, Эмили простит тебя?
— Нет.
— Тогда ради чего ты всё это подписываешь?
Я посмотрел на папку с фиолетовым шаром.
— Ради того, чтобы Харпер не родилась в мире, где её отец продаёт чужую помощь за красивую жизнь.
Ванесса отвернулась.
В клинику я приехал через десять минут после Эмили. В приёмном покое пахло спиртом и тёплым пластиком, за стеклом мигали зелёные цифры мониторов.
Она лежала на каталке, крепко держась за простыню.
— Ты подписал? — спросила она.
— Да.
— Всё?
— Управление передал независимому совету. Деньги фонда вернут. Свою долю отдал в программу для сотрудников.
— Даже если останешься без компании?
— Особенно если останусь без неё.
Эмили отвернулась к стене.
— Не говори это так, будто я должна тебя пожалеть.
— Я не прошу.
Дверь родильной палаты закрылась перед моим лицом.
Я сидел на жёстком стуле и смотрел на свои руки. На большом пальце осталась засохшая капля шоколадной глазури — я испачкался, когда утром схватил карточку с юбилейного стола.
Томас пришёл через час.
— Правление приняло твой план, — сказал он. — Они оставят тебя в компании, но не руководителем. Тебе придётся каждый месяц отчитываться о возвращённых средствах.
— Это справедливо.
— И ещё. Эмили назначила меня председателем нового совета.
Я впервые за день улыбнулся.
— Она всегда выбирала людей, которые не боятся говорить правду.
— А ты научился её слушать?
Я посмотрел на закрытую дверь палаты.
— Учусь.
Через два часа раздался детский крик.
Не громкий. Хриплый, сердитый, живой.
Я встал так резко, что стул ударился о стену.
Медсестра вышла и сказала:
— Девочка. Две тысячи сто граммов. Дышит сама.
У меня подогнулись ноги.
— Можно войти?
— Мать решает.
Эмили позвала меня только вечером. Она держала Харпер на руках, а вокруг крошечной ладони был обёрнут белый браслет с номером палаты.
Я остановился у порога.
— Не подходи близко, — сказала она. — Сначала помой руки.
Я сделал это. Тщательно, до сухой красноты кожи.
Потом сел на стул, который поставила медсестра.
Харпер открыла глаза и сжала палец Эмили.
— Она похожа на тебя, — прошептал я.
— Нет. Она пока похожа только на себя.
Я кивнул.
— Ты права.
Эмили посмотрела на меня поверх головы дочери.
— Я не знаю, станем ли мы когда-нибудь семьёй снова.
— Я тоже не знаю.
— И не смей торопить меня.
— Не буду.
Она долго молчала, а потом положила рядом с собой конверт.
Мой старый конверт с медной луной.
— Я забрала его из дома, — сказала Эмили. — Хотела выбросить.
— Почему не выбросила?
— Потому что там была последняя фраза, которую я написала тебе не из злости.
Я не спросил, какая.
Эмили сама развернула лист и прочитала:
— «Если в тебе ещё остался мой лучший друг, однажды он поймёт, кого предал».
Харпер тихо чихнула.
Эмили поправила край пелёнки, а я увидел под её пальцами крошечную вышитую букву «Х» — ту самую, которую она когда-то пришила к первому детскому пледу.
— Я не хочу, чтобы ты возвращался ко мне словами, — сказала она.
— Я вернусь делами, если ты позволишь.
— А если не позволю?
— Тогда всё равно выполню то, что подписал.
Эмили посмотрела на меня, и в её взгляде впервые за весь день появилась не надежда, а возможность.
Она не протянула мне руку.
Только подвинула стул на несколько сантиметров ближе к колыбели.
Я сел и впервые услышал, как Харпер дышит под белым браслетом, пока над её головой медленно качалась лампа с фиолетовым воздушным шаром.
Пропустили начало?




