ЧАСТЬ 4 — В годовщину я вернулся от другой женщины и нашёл кольцо жены на подушке — но голос адвоката заставил меня побледнеть

ЧАСТЬ 4

…Патриция дочитала сообщение и медленно повернула телефон экраном ко мне.

— Перевод ушёл на счёт клиники «Сент-Энн», — сказала она. — Получатель указан как благотворительный фонд для недоношенных детей.

Я посмотрел на Ванессу.

Она стояла у стены, прижимая ладонь к животу, будто пыталась удержать внутри себя не ребёнка, а последнюю оставшуюся ложь.

— Ты заплатила клинике? — спросил я.

— Нет.

— Тогда кто?

Томас быстро пролистал бумаги.

— Счёт принадлежит фирме, зарегистрированной на твою мать.

У меня пересохло во рту.

Мать умерла четыре года назад.

Эмили закрыла глаза.

— Вот почему я уехала, Джейк.

— Ты знала?

— Я знала, что деньги исчезают. Но не знала, что за ними стоит твоя семья.

Ванесса резко выпрямилась.

— Твоя жена всё неправильно поняла.

— Тогда объясни, — сказала Эмили.

Ванесса посмотрела на меня, и в этом взгляде не осталось ни гостиничного шёлка, ни мягкой улыбки, ни той уверенности, с которой она годами входила в мою жизнь.

— Твоя мать вложила деньги в компанию до её создания. Она считала, что ты слишком слаб, чтобы руководить один. Я должна была контролировать тебя.

— Контролировать? — переспросил я.

— Подталкивать. Убирать людей, которые мешали. Делать так, чтобы ты зависел от меня.

Томас сжал кулаки.

— Поэтому меня уволили?

— Ты собирался рассказать ему о фонде.

— А Эмили?

Ванесса усмехнулась, но глаза у неё блестели.

— Эмили всегда была помехой. Она могла забрать контрольный пакет, когда родится ребёнок. Мне нужно было, чтобы Джейк подписал продажу до этого дня.

Я вспомнил все последние месяцы: её советы не спорить с советом, её просьбы перевести деньги, её фразу о том, что Эмили слишком эмоциональна из-за беременности.

А потом вспомнил вчерашний вечер.

Эмили стояла у накрытого стола и ждала меня до полуночи.

Она знала, что я уйду.

Но всё равно оставила торт.

Патриция протянула мне ручку.

— Подписывайте документ о передаче управления. Потом мы разберёмся с остальным.

Эмили вздрогнула. На её лице появилась боль.

— Нет, — сказала она. — Не здесь.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не хочу, чтобы ты подписывал из страха. Я хочу, чтобы ты наконец понял, что именно защищаешь.

Она достала из сумки маленькую папку. На обложке был нарисован фиолетовый воздушный шар — тот самый рисунок, который мы вместе сделали в день, когда узнали о беременности.

Внутри лежал договор о передаче части фонда в программу помощи детям сотрудников компании.

— Мой отец создавал этот фонд не ради роскошных кабинетов, — сказала Эмили. — Он хотел, чтобы люди, которые работают на нас, могли лечить своих детей. Ты почти уничтожил всё это.

— Я не знал.

— Ты не хотел знать.

Эта правда оказалась хуже любой подписи.

В коридоре раздался быстрый топот. Вошла медсестра из клиники, которую Патриция вызвала заранее.

— Миссис Мерсер, нам нужно ехать. Схватки каждые четыре минуты.

Я шагнул вперёд.

— Я поеду с вами.

Эмили посмотрела на меня долго, будто сравнивала лицо перед собой с тем мужчиной, которого когда-то любила.

— Не как муж.

— Я понимаю.

— И не обещай мне, что всё исправишь.

— Не буду.

— Тогда поезжай отдельно.

Я кивнул.

Ваннесу забрали не за театральными криками и не под вспышки камер. Патриция передала документы финансовой комиссии, а совет немедленно заморозил счета фирмы. Ванесса ещё пыталась спорить, но каждый её вопрос открывал новый договор.

Когда она проходила мимо меня, она остановилась.

— Ты думаешь, Эмили простит тебя?

— Нет.

— Тогда ради чего ты всё это подписываешь?

Я посмотрел на папку с фиолетовым шаром.

— Ради того, чтобы Харпер не родилась в мире, где её отец продаёт чужую помощь за красивую жизнь.

Ванесса отвернулась.

В клинику я приехал через десять минут после Эмили. В приёмном покое пахло спиртом и тёплым пластиком, за стеклом мигали зелёные цифры мониторов.

Она лежала на каталке, крепко держась за простыню.

— Ты подписал? — спросила она.

— Да.

— Всё?

— Управление передал независимому совету. Деньги фонда вернут. Свою долю отдал в программу для сотрудников.

— Даже если останешься без компании?

— Особенно если останусь без неё.

Эмили отвернулась к стене.

— Не говори это так, будто я должна тебя пожалеть.

— Я не прошу.

Дверь родильной палаты закрылась перед моим лицом.

Я сидел на жёстком стуле и смотрел на свои руки. На большом пальце осталась засохшая капля шоколадной глазури — я испачкался, когда утром схватил карточку с юбилейного стола.

Томас пришёл через час.

— Правление приняло твой план, — сказал он. — Они оставят тебя в компании, но не руководителем. Тебе придётся каждый месяц отчитываться о возвращённых средствах.

— Это справедливо.

— И ещё. Эмили назначила меня председателем нового совета.

Я впервые за день улыбнулся.

— Она всегда выбирала людей, которые не боятся говорить правду.

— А ты научился её слушать?

Я посмотрел на закрытую дверь палаты.

— Учусь.

Через два часа раздался детский крик.

Не громкий. Хриплый, сердитый, живой.

Я встал так резко, что стул ударился о стену.

Медсестра вышла и сказала:

— Девочка. Две тысячи сто граммов. Дышит сама.

У меня подогнулись ноги.

— Можно войти?

— Мать решает.

Эмили позвала меня только вечером. Она держала Харпер на руках, а вокруг крошечной ладони был обёрнут белый браслет с номером палаты.

Я остановился у порога.

— Не подходи близко, — сказала она. — Сначала помой руки.

Я сделал это. Тщательно, до сухой красноты кожи.

Потом сел на стул, который поставила медсестра.

Харпер открыла глаза и сжала палец Эмили.

— Она похожа на тебя, — прошептал я.

— Нет. Она пока похожа только на себя.

Я кивнул.

— Ты права.

Эмили посмотрела на меня поверх головы дочери.

— Я не знаю, станем ли мы когда-нибудь семьёй снова.

— Я тоже не знаю.

— И не смей торопить меня.

— Не буду.

Она долго молчала, а потом положила рядом с собой конверт.

Мой старый конверт с медной луной.

— Я забрала его из дома, — сказала Эмили. — Хотела выбросить.

— Почему не выбросила?

— Потому что там была последняя фраза, которую я написала тебе не из злости.

Я не спросил, какая.

Эмили сама развернула лист и прочитала:

— «Если в тебе ещё остался мой лучший друг, однажды он поймёт, кого предал».

Харпер тихо чихнула.

Эмили поправила край пелёнки, а я увидел под её пальцами крошечную вышитую букву «Х» — ту самую, которую она когда-то пришила к первому детскому пледу.

— Я не хочу, чтобы ты возвращался ко мне словами, — сказала она.

— Я вернусь делами, если ты позволишь.

— А если не позволю?

— Тогда всё равно выполню то, что подписал.

Эмили посмотрела на меня, и в её взгляде впервые за весь день появилась не надежда, а возможность.

Она не протянула мне руку.

Только подвинула стул на несколько сантиметров ближе к колыбели.

Я сел и впервые услышал, как Харпер дышит под белым браслетом, пока над её головой медленно качалась лампа с фиолетовым воздушным шаром.

Оцените статью