ЧАСТЬ 4
— Он находится в клинике на северной пристани. Но люди Дориана уже знают, где он…
Дориан бросился к телефону Мартина, но Элиас успел прижать ладонью крышку аппарата.
— Не делай этого, — сказала я.
— Ты не понимаешь, что говоришь! — крикнул Дориан. — Если они доберутся до него, он умрёт.
Эта фраза ударила сильнее, чем признание о краже.
— «Они» — это кто?
Он замер посреди зала.
Вивиан закрыла рот рукой. На белой скатерти рядом с ней лежал ключ от ячейки, а в бокале Дориана плавал кусочек льда, медленно таявший под жаром люстр.
— Ответь ей, — сказала Вивиан.
Дориан посмотрел на неё с ненавистью.
— Ты ничего не знаешь.
— Я знаю, что мой отец подписал перевод, хотя в тот день лежал без сознания.
— Твой отец не единственный человек, которого пришлось убрать с дороги.
По залу прошёл гул.
Я почувствовала, как под рёбрами сжалось сердце.
— Ты хочешь сказать, что мой отец жив все эти годы?
Мартин кивнул.
— Мы получили подтверждение час назад. Его прятала доктор Лидия Орсини. Она была единственной, кому госпожа Валенти доверяла после нападения.
Я вспомнила последний вечер перед исчезновением. Запах горелой апельсиновой корки в кабинете отца. Его рука на моём плече. Фраза, которую я тогда не поняла: «Если меня не станет, не верь бумаге, которую принесёт Дориан».
Дориан медленно попятился.
— Я пытался сохранить всё для тебя.
— Ты семь лет говорил, что мой отец мёртв.
— Он был тяжело ранен. Я вывез его, чтобы враги не добрались до него.
— И запер в клинике, чтобы он не рассказал мне правду?
Он не ответил.
Этого хватило.
Я взяла ключ у Вивиан и повернулась к Элиасу.
— Машину к северной пристани. Сейчас.
— А Совет?
— Пусть слушает.
Мартин раскрыл папку и поднял оригинал договора. На последней странице имелась подпись, которой не было в копиях Дориана: отцовская, поставленная рядом с моей. Под ней коротко значилось: «Передача власти вступает в силу только после возвращения Серафины».
Дориан побледнел.
— Ты не можешь отменить мои сделки.
— Могу. Потому что ты заключал их от имени человека, которого объявил мёртвым, и от имени женщины, которую объявил слабой.
— Все здесь получали деньги.
— Но не все знали, откуда они пришли.
Я посмотрела на гостей. Несколько человек отвели глаза. Другие уже звонили своим управляющим. Бал превращался в совещание, а совещание — в обвал власти Дориана.
Вивиан подошла к нему.
— Ты обещал, что после объявления мы станем равными.
— Я собирался сделать тебя королевой.
— Нет. Ты собирался сделать меня ширмой.
Она сняла с шеи тонкую цепочку с гербом Лакруа и положила её на стол.
— Я отказываюсь от слияния. И передаю госпоже Валенти ключ от второго сейфа.
Дориан посмотрел на неё так, словно она выстрелила.
— Ты предаёшь меня?
— Я перестала помогать тебе лгать.
В клинику мы приехали через двадцать минут. Северная пристань пахла йодом, мокрыми канатами и речной солью. В коридоре горела одна лампа, и её жёлтый свет падал на старую каталку.
Доктор Лидия ждала у палаты.
— Он слаб, — сказала она. — Но в сознании.
Я открыла дверь.
Отец лежал на узкой кровати, похудевший, с серебряным шрамом у виска. Он держал в пальцах ту самую медную пластину, которую я оставила в хранилище семь лет назад.
— Ты пришла, — прошептал он.
Я села рядом.
— Ты был жив.
— Дориан сказал мне, что ты никогда не вернёшься, если узнаешь правду.
Я сжала его руку.
— Он сказал мне, что ты умер.
— Он сказал каждому из нас то, что было выгодно.
За дверью послышались шаги. Дориана привезли не в наручниках и не под охраной. Элиас просто не позволил ему исчезнуть, пока Совет не зафиксирует отказ от всех его полномочий.
Он вошёл один.
Отец посмотрел на него и отвернулся к стене.
— Я не хотел твоей смерти, — сказал Дориан.
— Но хотел моей власти, — ответил отец.
— Я спасал сеть.
— Ты спасал себя.
Дориан перевёл взгляд на меня.
— Серафина, мы семь лет были мужем и женой.
— Да.
— Неужели всё это ничего не значит?
Я вспомнила его ладонь на моей спине в день свадьбы. Вспомнила ночи, когда он возвращался под утро. Вспомнила, как он называл мою осторожность скукой, а моё молчание — пустотой.
— Значит, — сказала я. — Именно поэтому я не стану мстить тебе тем же способом.
Он нахмурился.
— Что ты сделаешь?
— Я оставлю тебе твоё имя, квартиру и деньги, которые ты заработал сам. Но всё, что было взято через мою печать, вернётся Совету. Ты больше не получишь ни одного голоса и ни одной сделки.
— Ты уничтожишь меня.
— Нет. Я уберу тебя с места, которое ты украл.
Он хотел возразить, но отец поднял руку.
— Дориан, есть ещё одно.
Из-под подушки он достал тонкую тетрадь в потрескавшейся кожаной обложке.
— Я записывал имена тех, кто помогал ему держать меня здесь. Среди них нет Вивиан.
Дориан резко обернулся.
— Ты хочешь сказать, что она не знала?
— Она узнала слишком поздно. Но именно её отец оплатил лечение, пока ты сообщал всем, что я умер.
У Дориана дрогнула челюсть.
Вот чего я не ожидала. Вивиан пришла на бал не только ради положения. Её семья всё это время тайно поддерживала человека, которого Дориан прятал. Она привела меня к последнему доказательству, хотя знала, что вместе с ним потеряет фамильный союз, деньги и место в Совете.
Утром в «Меридиане» собрались все владельцы долей. Мартин зачитал договор. Элиас предъявил оригинальную печать. Вивиан сама назвала номер счёта, куда уходили средства.
Дориан сидел у края стола. Его пиджак был без прежней серебряной застёжки — она так и осталась на мраморном полу бального зала.
— Кто поддерживает возвращение полномочий Серафине Валенти? — спросил Мартин.
Руки поднялись одна за другой.
Даже те, кто ещё вчера улыбался Дориану, теперь старались не встречаться с ним взглядом.
Я не праздновала победу. Слишком многое было сломано, чтобы называть это праздником.
После собрания Вивиан догнала меня у лестницы.
— Ты всё ещё хочешь уехать из Совета? — спросила она.
— Я хочу изменить его правила.
— А если они не позволят?
Я коснулась медной пластины в кармане.
— Тогда им придётся вспомнить, кому она принадлежит.
Вивиан впервые улыбнулась без высокомерия.
— Твой муж говорил, что ты слишком простая.
— Он многое путал.
В палате отец уже спал. На столике рядом с ним лежала папка с новым договором. В строке о хранителе власти я вписала два имени: своё и отцовское. Ниже оставила место для третьего — для человека, который однажды докажет поступками, что достоин войти в этот мир.
Я достала из папки медную пластину и положила её на раскрытый документ. Птица с расправленными крыльями упала тенью на подпись.
Отец не открывая глаз прошептал:
— Домой, Серафина?
Я посмотрела на договор, где впервые за семь лет стояло моё настоящее имя.
— Нет, папа. Сначала мы вернём тех, кого он заставил исчезнуть.
Пропустили начало?


