ЧАСТЬ 4 — Муж бросил мне бумаги о разводе у кувезов близнецов, но после моего звонка его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

…Я не поехала с Дэниелом.

Я осталась у инкубаторов, пока врачи стабилизировали Лили. Её крошечная грудь поднималась неровно, но поднималась. Ной сжал пальцы вокруг датчика, и медсестра сказала, что это хороший знак.

— Ваша дочь снова держит дыхание, — сказала она.

Я кивнула, хотя ноги дрожали.

Соколов стоял у стены, всё ещё в форме. Марта держала в руке латунный ключ.

— Клиника далеко, — сказала я. — Если Павел доберётся до отца раньше нас…

— Он не сможет подписать документ без нотариального подтверждения, — ответила Марта.

— А если заставит?

— Тогда ему придётся сделать это при свидетелях.

Дэниел подошёл к стеклу. Он смотрел не на детей, а на меня.

— Елена, подумай. Ты после операции, у тебя нет денег, дома и работы. Я могу решить всё за один вечер.

— Ты уже решил.

— Я могу изменить решение.

— Нет. Ты можешь только испугаться последствий.

Его лицо напряглось.

— Если ты поедешь в клинику, они заберут компанию. А дети останутся без отца.

Я посмотрела на Ноя.

— Отец — это не тот, кто произносит слово «дети». Отец остаётся, когда у ребёнка трубка во рту.

Рэйчел стояла в нескольких шагах. Она сняла моё пальто и держала его на согнутой руке. Без него она казалась моложе и растеряннее.

— Я поеду с вами, — сказала она.

Дэниел повернулся.

— Ты останешься здесь.

— Я больше не хочу быть частью твоей сделки.

— Ты беременна моим ребёнком.

Рэйчел сжала губы.

— Именно поэтому я не хочу, чтобы мой сын рос рядом с человеком, который считает чужих младенцев расходом.

Она передала пальто мне.

Внутренняя подкладка была разорвана там, где лежал футляр. Между нитками всё ещё виднелись вышитые инициалы Н. Х. и Л. Х.

— Я не знала, что там, — сказала Рэйчел. — Но знала, что он забрал эту вещь из твоего шкафа ещё до моего приезда.

— Когда?

— В день, когда ты попала в больницу.

Вот почему пальто оказалось у неё.

Дэниел не хотел, чтобы я сама нашла футляр.

Он просто не знал, что Марта успела вшить вторую застёжку.

Мы приехали в клинику «Берег» через сорок минут. Здание стояло на окраине города, за низкой кирпичной стеной. В коридоре пахло кипячёным бельём и камфарой. У двери палаты Антона дежурил Павел.

Он был старше моей матери на шесть лет, но за это время словно постарел сразу на двадцать.

— Елена, тебе нельзя здесь быть, — сказал он.

— Ты говорил моей матери, что отец умер.

— Я пытался защитить тебя.

— От кого?

— От него самого.

Из палаты донёсся хриплый звук. Я вошла.

Мужчина на кровати был худым, почти прозрачным. На виске виднелся длинный шрам. Но глаза у него были живые. Тёмные. Очень знакомые.

Он посмотрел на меня, потом на кожаный футляр в моей руке.

Его пальцы дрогнули.

— Папа? — спросила я.

Он не смог ответить. Вместо этого поднял руку и коснулся груди.

Соколов поставил перед ним лист и ручку.

— Антон, ваша дочь приехала. Вам не нужно подписывать ничего, кроме того, что вы хотите сказать ей сами.

Павел шагнул к столу.

— Это медицинское учреждение. Здесь нельзя устраивать семейные разборки.

Марта вошла следом.

— Тогда уберите со стола документ, который вы принесли для человека, не способного говорить.

Павел побледнел.

Дэниел остановился в дверях. Он приехал за нами, хотя я запретила ему садиться в нашу машину.

— Все вы драматизируете, — сказал он. — Антону нужен покой. Елена, подпиши доверенность, и я сам разберусь с компанией.

Антон резко ударил ладонью по матрасу.

Ручка покатилась на пол.

Он схватил её дрожащими пальцами и нацарапал на листе одно слово: «Нет».

Я почувствовала, как внутри меня что-то рвётся. Не от боли. От девятнадцати лет, которые у меня украли.

— Ты слышал? — спросила я Дэниела. — Он сказал нет.

— Он не понимает, что делает.

Антон поднял руку и указал на Павла.

Потом на Дэниела.

Потом на себя.

Марта открыла нотариальную копию.

— Антон обвиняет вас обоих в подделке доверенности, — сказала она. — Но главное доказательство находится не здесь.

Она достала из своего портфеля письмо, адресованное мне. На обороте стояла дата: за неделю до моего совершеннолетия.

— Ваша бабушка передала его мне перед смертью. Она узнала, что Марина собирается отправить Антона в закрытую клинику и переписать компанию на Павла. Она спрятала оригинал завещания в пальто, которое шила для будущих детей Елены.

Я посмотрела на пальто.

— Почему она не сказала мне?

— Потому что Марина угрожала отдать тебя в интернат, если бабушка вмешается. Она выбрала способ, который оставлял тебе шанс найти правду самой.

В письме бабушка объясняла всё: мой отец был жив, его доля принадлежала мне после рождения ребёнка, а Дэниел знал об этом ещё до предложения. Его отец когда-то работал у Павла и передал сыну копии документов.

Дэниел опустил глаза.

— Я не хотел, чтобы всё так вышло.

— Но ты хотел компанию.

— Я хотел доказать, что могу подняться сам.

Рэйчел тихо сказала:

— Ты хотел получить её деньги и назвать это любовью.

Дэниел посмотрел на неё.

— Ты тоже знала, что я женат.

— Я знала, что ты говорил. Я не знала, кем ты был.

Она положила на кровать папку, которую Дэниел привёз из больницы.

— Здесь копии всех переводов. Он просил меня хранить их у себя. Сказал, что это страховка, если Елена начнёт сопротивляться.

Дэниел бросился к папке, но Соколов встал между ними.

Павел попятился к стене.

— Вы не понимаете, — прошептал он. — Если компания рухнет, тысячи людей останутся без работы.

— Компания рухнет не из-за моей подписи, — ответила я. — Она рухнет из-за того, что вы годами воровали у человека, который не мог говорить.

Антон снова взял ручку.

На этот раз он написал медленно, с остановками: «Не продавай им моё имя».

Я накрыла его руку своей.

— Не продам.

Он закрыл глаза. По щеке скатилась слеза.

Это был единственный ответ, который мне от него требовался.

Дальше всё произошло быстро, но не легко.

Марта отозвала заверение на прежнюю доверенность и передала документы совету директоров. Соколов вызвал независимых членов совета, которые давно подозревали Павла в подделке отчётности. Рэйчел отдала им копии переводов и уехала из клиники, отказавшись от денег Дэниела.

Он потерял контроль над компанией в тот же вечер.

Не потому, что я отняла её у него.

Потому что право на неё никогда ему не принадлежало.

Моя мать приехала спустя два часа. Она выглядела так, будто за одну ночь стала меньше.

— Елена, я хотела тебя защитить, — сказала она.

— Нет. Ты защищала себя.

Она заплакала.

— Твой отец разрушил бы всё.

— Он лежал в палате девятнадцать лет. Всё разрушили вы.

Мать не стала спорить. Просто положила на стол связку старых ключей и ушла. Среди них был ключ от сейфа, где хранились оригиналы бумаг Антона.

Дэниел дождался меня в коридоре.

— Я могу исправить это, — сказал он.

— Ты можешь подписать отказ от своих претензий.

— А если не подпишу?

— Тогда документы и переводы увидят те, кто должен их увидеть.

Он посмотрел на стеклянную палату новорождённых. Лили снова дышала ровнее, а Ной спал, положив ладонь на край одеяла.

— Ты правда выберешь их, а не меня?

Я ответила не сразу.

За моей спиной Антон пытался поднять руку. Я вернулась к нему и вложила в ладонь маленькую латунную пластинку, снятую с футляра.

Он сжал её и прошептал первое слово за весь вечер:

— Ной.

Я замерла.

Он посмотрел на меня и добавил, почти беззвучно:

— Лили.

Мой отец помнил имена моих детей, хотя не слышал их раньше.

Я вышла в коридор, где Дэниел всё ещё ждал ответа. В руке у меня было пальто с разорванной подкладкой, а за стеклом — два маленьких сердца, ради которых я подписала развод и нашла человека, которого у меня украли.

— Нет, Дэниел, — сказала я. — Я выбираю не их вместо тебя. Я выбираю их потому, что ты никогда не выбирал никого, кроме себя.

В палате Антон снова сжал латунную пластинку, и за стеной одновременно зазвучали два ровных детских монитора — будто кто-то наконец вернул нашей семье правильный ритм.

Оцените статью