ЧАСТЬ 4
Я вырвал телефон у миссис Джонсон.
— Голди, где ты?
В ответ послышалось тяжёлое дыхание и далёкий металлический удар.
— Под старым корпусом клиники. Павел знает вход. Но слушай внимательно: документы нужны не только для Лео. Там есть имена ещё семерых детей.
— Мы едем.
— Артур, нет. Если Виктор оставил ловушку, он рассчитывал именно на это.
— Ты ждала восемнадцать лет, чтобы позвонить мне, и теперь запрещаешь приехать?
На линии стало тихо.
— Я не запрещаю. Я прошу приехать не за мной.
Связь оборвалась.
Павел повёл нас через служебный двор. Клиника стояла на окраине города, за высоким бетонным забором. На воротах ещё висела табличка с именем Виктора Рота, хотя самого Виктора уже похоронили.
— Он подготовил всё заранее, — сказал Павел. — Даже после смерти хотел управлять людьми.
— А ты почему молчал восемнадцать лет? — спросил я.
Он остановился возле ржавой вентиляционной решётки.
— Потому что у меня была дочь среди тех детей. Я думал, если подпишу бумаги и буду молчать, её оставят в покое.
— Оставили?
— Нет. Она умерла шесть лет назад.
Павел опустил глаза. Я хотел ударить его, но увидел, как он держит в руке старый ключ, словно тот весил больше его самого.
Мы спустились по лестнице. Внизу пахло йодом, влажным бетоном и пылью. За стальной дверью горел свет.
— Голди! — крикнул я.
— Артур, не входи!
Поздно.
Дверь была не заперта. Внутри стояли металлические шкафы, папки и старые аппараты. На дальней стене висела карта, где красными булавками были отмечены фамилии детей.
Голди сидела у стола. Она изменилась, но я узнал её сразу: по тонкому шраму возле левой брови и по тому, как она сжимала край рукава, когда боялась.
Мы смотрели друг на друга почти минуту.
— Ты пришёл, — сказала она.
— Я пришёл за сыном. Он наверху.
Её губы дрогнули.
— Я знала, что ты так скажешь.
Я подошёл ближе.
— Ты могла написать. Позвонить. Приехать к его выпускному. Почему ты позволила ему думать, что не нужен тебе?
Голди закрыла глаза.
— Потому что в первые сутки после родов я не узнавала себя. Я не спала четверо суток. Мне казалось, что стены дышат, а если я возьму Лео на руки, то причиню ему вред. Я сказала врачу правду. Виктор услышал это и превратил мой страх в оружие.
— Ты всё равно ушла.
— Да. И это моя вина. Я могла выбрать другой путь. Но тогда я верила, что исчезновение спасёт вас.
Она достала из папки пачку писем, перевязанных жёлтой лентой.
— Я писала тебе каждый год. Миссис Джонсон передавала тебе только счета, не письма. Она боялась, что Виктор найдёт вас по почерку, по адресу, по любому следу.
Я резко повернулся к соседке.
— Ты знала о письмах?
— Знала, — ответила она. — И каждый год думала, что поступаю правильно.
— А если нет?
— Тогда я готова услышать это от тебя.
Сверху раздался грохот. Павел побледнел.
— Охрана. Кто-то включил генератор.
Голди поднялась, прижимая к груди толстую папку.
— Нужно забрать архив и уйти через восточный туннель.
— А документы Виктора?
— Они уже отправлены журналистам и в комиссию по медицинской этике. Если со мной что-нибудь случится, копии выйдут наружу.
— Ты всё подготовила?
— Я готовила это восемнадцать лет.
В коридоре хлопнула дверь. Павел запер её металлическим засовом.
— Есть семь минут, — сказал он.
Лео спустился к нам, несмотря на мой приказ оставаться наверху. В руках он держал коробку с документами.
— Я не хочу, чтобы кто-нибудь снова решал за меня, — сказал он. — Ни Виктор. Ни ты. Ни мама.
Голди словно перестала дышать.
— Ты знаешь, кто я?
— Знаю, — ответил Лео. — И я злюсь. Но хочу услышать всё от тебя, а не из письма.
Они стояли напротив друг друга. Между ними лежала восемнадцатилетняя пустота, которую нельзя было заполнить одним объятием.
Голди протянула руку и остановилась в нескольких сантиметрах от его плеча.
— Можно?
Лео сам сделал шаг вперёд.
Она обняла его осторожно, будто он всё ещё был тем крошечным ребёнком из палаты. А он положил подбородок ей на плечо и заплакал.
Я отвернулся, но Голди всё равно увидела моё лицо.
— Артур, я не прошу простить меня сегодня.
— Хорошо.
— Я прошу дать мне возможность каждый день доказывать, что я не та женщина, которая ушла.
Я посмотрел на папку с именами детей.
— Тогда начни с этого. Мы не будем забирать деньги Виктора. Мы передадим архив семьям и создадим фонд лечения. На имя тех, кого он использовал.
Голди кивнула.
— Я отдам всё, что осталось.
— И будешь рядом с Лео не потому, что тебе позволили, а потому что он сам решит.
Лео вытер глаза рукавом.
— Я уже решил. Но предупреждаю: сначала мама будет приходить на мои занятия по речи. Мне нужно научить её говорить со мной без страха.
Голди рассмеялась сквозь слёзы.
— Договорились.
Когда мы вышли из туннеля, на рассвете у клиники уже стояли семьи детей из архива. Павел передал им первые папки. Одна женщина прижала документы к груди и спросила, правда ли её сын всё это время был записан под чужим именем.
— Правда, — ответил Павел. — И теперь его имя вернут.
Голди стояла рядом со мной, но не касалась моей руки. Я сам вложил ей в ладонь старую открытку, которую восемнадцать лет хранил в ящике.
Она раскрыла её. Внутри по-прежнему не было ни слова.
— Ты так и не написал? — спросила она.
— Не знал, что сказать.
Лео взял ручку, лежавшую на стойке у входа, и протянул мне.
— Теперь знаешь.
Я посмотрел на Голди. Потом написал на открытке одну строку и передал ей.
Она прочитала, прижала бумагу к груди и закрыла глаза.
А Лео, стоя между нами, сказал:
— Мам, это не возвращение в прошлое. Это первая страница, которую мы пишем втроём.
Пропустили начало?




