ЧАСТЬ 4
— Не передавайте ему ничего, — сказала я в трубку. — Я не отправляла никого.
На другом конце линии нотариус, Павел Сергеевич, тяжело вздохнул.
— Елена, этот человек предъявил копию вашего паспорта и сказал, что вы лежите дома без сознания. Он потребовал срочно изменить распоряжение на случай смерти.
У меня похолодели пальцы, хотя всё тело горело.
— Как он выглядел?
— Высокий, в тёмной куртке. На правой руке часы с треснувшим стеклом.
Я закрыла глаза.
Марк уже был у нотариуса.
Он рассчитывал не просто переждать мою болезнь. Он собирался забрать всё до того, как кто-нибудь поймёт, что я в больнице.
Доктор Воронцов забрал трубку.
— Павел Сергеевич, немедленно сохраните все бумаги и никого не впускайте в кабинет. Мы сообщим, когда пациентка будет в состоянии подтвердить личность.
— Уже поздно, — ответил нотариус. — Он оставил здесь документ. И, кажется, совершил ошибку.
— Какую?
— В документе указано, что Елена получила наследство от отца шесть лет назад. Но этот факт известен только человеку, который видел закрытое завещание.
Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось.
О наследстве знали только я, Марк и нотариус.
Отец оставил мне мастерскую по изготовлению музыкальных инструментов. Я собиралась продать её, закрыть наши общие долги и начать отдельную жизнь. Марк узнал об этом за неделю до моей болезни.
Именно поэтому он торопился.
— Лидия, — позвал доктор, — вы готовы повторить свои слова при свидетелях?
Санитарка подошла ко мне. Её пластиковый бейдж царапал халат при каждом шаге.
— Да. Я больше не буду молчать.
— Даже если он начнёт угрожать?
— Он уже угрожал. Но у меня есть копия журнала приёма.
Она достала из кармана сложенный лист. В нём были записаны дата, время и номер машины Марка. Рядом стояла её подпись.
Это было то, что он не смог уничтожить.
Операция началась через несколько минут.
Последнее, что я увидела перед наркозом, — медный брелок в своей ладони. Я так сильно сжимала его, что на коже остался круглый след.
Когда я очнулась, за окном уже темнело. Горло пересохло, нога была туго перебинтована, а рядом сидела моя сестра Аня. Она держала кружку с водой и плакала, стараясь не шуметь.
— Сколько я была без сознания?
— Почти девять часов.
— Марк?
Аня поставила кружку.
— Он пытался попасть к нотариусу, но тот позвонил нам. Марка задержали у архива, когда он хотел забрать папины документы.
Я долго смотрела на белую стену.
— Он признался?
— Не сразу. Но когда увидел копию своего заявления, сам показал, где спрятал остальные бумаги.
В этом и состояла его ошибка. Марк не мог оставить документы в покое. Он считал, что бумаги принадлежат тому, кто первым до них доберётся.
Нотариус передал нам всё: поддельный отказ от лечения, заявление на изменение страховки, список моих счетов и распечатку долгов Марка. Там же нашлась записка с расчётами, сколько он получит после моей смерти.
Я попросила увидеть его.
Аня резко подняла голову.
— Ты уверена?
— Да.
Марк вошёл в палату под присмотром сотрудника клиники. Он выглядел меньше, чем дома. Без уверенного голоса, без привычного движения плечом, которым он обычно отодвигал мои просьбы. На его руке были те самые часы с треснувшим стеклом.
Он остановился у кровати.
— Елена…
— Не подходи.
Он замер.
— Я хотел только выбраться из долгов.
— Ты сделал дыру в моей ноге, а потом восемь дней смотрел, как я умираю.
— Я думал, что инфекция не успеет так быстро распространиться.
— Ты думал о сроках выплаты.
Марк опустил глаза на перебинтованную ногу.
— Я испугался.
— Нет. Испугался ты тогда, когда понял, что я могу выжить.
Он попытался заговорить, но Аня положила на стол папку нотариуса.
— Здесь всё, Марк. И журнал Лидии. И документ с твоей подписью.
— Я не подписывал его.
— Подписывал, — сказала я. — Только не моим именем.
Он посмотрел на первую страницу и вдруг рванулся к ней. Сотрудник клиники перехватил его за плечо. Папка упала, листы рассыпались по полу, а между ними оказалась маленькая фотография из отцовской мастерской: я стояла у верстака, вся в опилках, и держала в руках скрипичный корпус.
Марк поднял фотографию.
— Ты всё равно продашь мастерскую?
— Нет.
Он вскинул глаза.
— Почему?
— Потому что ты хотел превратить её в деньги. А я поняла, что она была единственным местом, где мои руки создавали что-то, а не закрывали твои долги.
В палате зазвонил телефон. Нотариус сообщил, что договор на продажу мастерской аннулирован, а страховая компания заморозила выплату до окончания проверки. Дом тоже нельзя было переоформить: отец когда-то записал его на меня лично, не включив Марка в документы.
Он потерял всё, ради чего причинил мне боль.
Но я потеряла другое — способность верить человеку, который приносил мне воду и поправлял одеяло.
Я не сказала, что прощаю его.
И не сказала, что желаю ему зла.
Я попросила Аню убрать папку в шкаф и передать нотариусу одно распоряжение: мастерская остаётся моей, а часть дохода от неё пойдёт на лечение пациентов, которых привозят слишком поздно. Лидии я назначила постоянную выплату за обучение, которое она давно хотела пройти.
Она узнала об этом через день и пришла в палату.
— Вы не обязаны были так делать, — сказала она.
— Вы тоже не обязаны были говорить.
— Я должна была.
— Но всё равно сказали.
Лидия взяла меня за руку, осторожно, чтобы не задеть иглу.
— Иногда человеку нужен не тот, кто обещает его спасти, а тот, кто не даст другим сделать вид, будто ничего не происходит.
Через несколько дней я впервые встала. Нога слушалась плохо, каждый шаг отдавался болью до бедра, но я дошла до окна палаты, где на подоконнике лежал мой медный брелок. Я подняла его и увидела на поверхности тонкую царапину, оставшуюся от края ладони.
Марк оставил мне шрам.
Но не оставил себе право написать за меня последнюю строку.
А в папке нотариуса рядом с его поддельной подписью лежало моё настоящее распоряжение — короткое, чёткое, сделанное ещё до болезни.
«Если со мной что-то случится, мастерская должна продолжить работать».
Я попросила Аню принести его в больницу.
На первой странице уже стояла новая приписка, сделанная моей рукой:
«И пусть первый инструмент после моего выздоровления соберёт Лидия».
Из коридора донёсся осторожный стук.
Лидия вошла, прижимая к груди деревянный корпус будущей скрипки.
— Я нашла его в кладовой, — сказала она. — Он был почти готов.
Я провела пальцами по тёплому дереву и услышала внутри глухое, живое эхо.
— Тогда закончим вместе.
Лидия улыбнулась и протянула мне тонкую кисть.
На корпусе оставалось место для одной надписи.
Я написала её медленно, несмотря на дрожь в руке: «Елене — за то, что она успела».




