ЧАСТЬ 4
Тайлер не успел ответить. Эмма взяла телефон из его руки и перечитала записку, которую мать мальчика прислала Даниэлю.
Там было всего две строки.
«Если хочешь, чтобы снимок исчез, приведи её в спортзал. Пусть снимет кофту перед всеми».
Подпись Ника стояла внизу, неровная, с жирной царапиной вместо точки.
— Он хотел устроить это завтра, — сказала Эмма.
— Да, — ответил Тайлер.
— А ты бы пошёл со мной?
Тайлер опустил глаза.
— Я не знаю.
Эмма резко отодвинула стул.
— Но ты знал, что меня будут унижать, и всё равно привёл меня сюда, чтобы оправдаться перед взрослыми.
— Я не хотел, чтобы так вышло.
— Ты не хотел только одного: чтобы смеялись над тобой.
Эти слова попали точнее любого крика.
Я встала рядом с дочерью и почувствовала, как её плечо дрожит. Мне хотелось забрать у неё телефон, обнять, спрятать от всей школы. Но Эмма уже смотрела не на меня.
Она смотрела на Тайлера.
— Ты завтра пойдёшь в спортзал?
Мальчик сглотнул.
— Да.
— Чтобы привести меня?
— Нет.
Он выпрямился, хотя голос всё ещё срывался.
— Чтобы сказать им, что это я сделал снимок возможным. И что ты не обязана ничего снимать.
Даниэль кивнул, но не похвалил его.
— Одного заявления мало. Удали свою переписку с Ником перед всеми. Покажи, как он тебя заставлял. Не вырезай из истории то место, где ты сам согласился.
Тайлер кивнул.
В тот вечер его мать, Лора, приехала к нам. Она долго стояла у порога, сжимая ремешок сумки, пока не увидела сына.
— Ты сказал мне, что Эмма сама хотела брить руки, — произнесла она.
Тайлер побледнел.
— Я соврал.
— Зачем?
— Потому что боялся, что ты узнаешь, как я разговаривал с ней.
Лора закрыла глаза. Потом подошла не к нему, а к Эмме.
— Мне очень жаль, что мой сын сделал тебя мишенью.
— Вы не обязаны извиняться за него, — ответила Эмма.
— Обязана за то, что слишком долго верила его словам, — сказала Лора. — Он неделю просил купить средство для удаления волос. Я думала, что это обычная подростковая история. Надо было спросить, кто заставляет его так думать.
Тайлер достал из кармана маленький флакон с кремом. Колпачок был покрыт белой засохшей корочкой.
— Я купил его в пятницу, — сказал он. — Хотел попробовать на руках, прежде чем советовать тебе. Но побоялся.
Эмма посмотрела на флакон и вдруг тихо рассмеялась. Не весело. Скорее от усталости.
— Ты даже не проверил, работает ли он.
— Нет.
— Зато решил, что должен работать на мне.
Тайлер ничего не ответил.
На следующий день в школе Лора пошла вместе с ним к классному руководителю. Даниэль настоял, чтобы Эмма не оставалась один на один с этой историей. Но он спросил её:
— Ты хочешь, чтобы я был рядом в спортзале?
Эмма подумала.
— Нет. Но хочу, чтобы ты ждал в коридоре.
— Буду.
В десять утра спортзал был полон учеников. На полу блестели свежие полосы разметки, пахло резиной и пылью от старых матов. Ник стоял у стены, засунув руки в карманы.
Когда вошли Эмма и Тайлер, разговоры стихли.
— Где фотография? — спросил Ник.
Тайлер достал телефон.
— Сначала ты увидишь всё сообщение.
— Ты что, испугался?
— Да, — сказал Тайлер. — Но не тебя.
Он включил экран и передал телефон классному руководителю. Там были видны все сообщения: насмешки Ника, его требование привести Эмму, а рядом — собственные слова Тайлера о том, что Эмма поверит ему.
Кто-то в заднем ряду хихикнул.
Ник выругался.
— Ты обещал, что будешь на моей стороне!
— Я был на твоей стороне, когда помогал тебе унижать её, — ответил Тайлер. — Поэтому теперь скажу правду на твоей стороне тоже.
Он повернулся к Эмме.
— Я сказал, что твои руки некрасивые, потому что стыдился своих. Это было подло. Ты не обязана меня прощать и не обязана снова со мной встречаться.
Эмма стояла прямо. На ней была обычная футболка с короткими рукавами — та самая, которую она утром достала из шкафа и долго держала перед собой.
— Я не буду с тобой встречаться, — сказала она.
Тайлер кивнул. Вид у него был такой, будто он ожидал именно этого, но всё равно надеялся на другое.
— Понимаю.
— Но я хочу, чтобы ты удалил снимок не только у себя. У всех, кому отправил.
— Я сделаю.
— И чтобы ты сказал маме, если снова начнёшь прятать руки. Не заставляй другого человека платить за свой страх.
— Хорошо.
Ник попытался выхватить телефон, но классный руководитель перехватил его запястье. Школьная администрация вызвала его родителей, а Лора осталась рядом с Тайлером. Ник продолжал утверждать, что это была шутка, пока ему не показали собственную записку.
Тайлер удалил снимок из группы, но одна копия уже успела уйти дальше. Этого нельзя было отменить. Эмма знала это и всё равно не спрятала руки.
Дома она достала из ванной бритву и положила её в мусорное ведро. Потом долго смотрела на свои предплечья.
— Мам, ты думаешь, они всё ещё выглядят по-мужски?
Я подошла к ней.
— Я думаю, они выглядят как твои.
Она улыбнулась, но тут же стала серьёзной.
— Я не хочу, чтобы ты говорила, что я красивая, только потому что ты моя мама.
— Тогда я скажу иначе. Твои руки делают то, что ты делаешь ими: рисуют, обнимают, держат мяч и иногда слишком крепко сжимают бритву. Они не обязаны проходить чужой осмотр.
Эмма взглянула на ладони.
— А если кто-то снова скажет?
— Ты сама решишь, отвечать ему или уйти.
— Сегодня я отвечу.
Через час она открыла школьную группу и написала короткое сообщение: «Моё тело не было поводом для вашей шутки. Но я не буду прятать его, чтобы вам было удобнее».
Ответов пришло много. Некоторые были неловкими. Одна девочка призналась, что тоже постоянно прячет руки. Другая написала, что годами удаляет волосы из-за насмешек.
Эмма не стала превращать это в публичную исповедь. Она просто отправила фотографию своих рук — без фильтра, без длинного текста, без разрешения кого-либо.
На следующий день Тайлер пришёл к школьному психологу. Не потому, что его заставила мать, а потому, что сам попросил. Он продолжил ходить на занятия, удалил переписку только после того, как её сохранили взрослые, и несколько раз публично повторил, что снимок был не шуткой.
Мы больше не приглашали его на семейные ужины.
Но однажды он встретил Эмму у шкафчиков и протянул ей коробку с теми самыми печеньями. Она была новая, аккуратно перевязанная бумажной лентой.
— Это не для того, чтобы ты меня простила, — сказал он. — Просто я должен был принести их обратно. В тот вечер я использовал их как прикрытие.
Эмма посмотрела на коробку.
— Оставь себе.
— Ладно.
Он ушёл.
Эмма не позвала его назад.
Вечером она достала из мусорного ведра бритву, завернула её в газету и выбросила окончательно. Потом взяла фломастер и написала на зеркале в ванной одну фразу, чтобы увидеть её утром.
«Мои руки не обязаны доказывать, что я девочка».
Под фразой она нарисовала две неровные ладони, соединённые не пальцами, а маленьким сердцем между ними.
Я спросила, зачем она оставила рисунок.
— Чтобы, если кто-то снова попытается заставить меня исчезнуть, я сначала увидела, что уже есть.
И на зеркале остались её руки — неровные, живые, совершенно свои.
Пропустили начало?
