ЧАСТЬ 4
— Я написала им, — сказала Тереса.
Её голос был таким тихим, что я сначала решила, будто ослышалась.
За окном шумела вечерняя улица. В кухне остывал чай, а рядом с папкой лежала моя чёрная тетрадь с жёлтой наклейкой-лимоном. Я привезла её из машины, сама не понимая зачем.
— Что именно ты написала? — спросила я.
Мать не подняла головы.
— Что ты передумала. Что предложение больше неактуально.
Валерия резко вдохнула.
— Ты отправила отказ от её имени?
— Я думала, это остановит её на несколько дней.
— На несколько дней? — Я рассмеялась, но смех вышел сухим. — Ты хотела отменить мою работу, потому что я не успела приехать к сестре на мигрень?
— Я испугалась.
— Ты не испугалась. Ты нажала кнопку и подписалась моим именем.
Тереса посмотрела на экран старого компьютера. На клавиатуре возле буквы «н» засохла капля варенья. Такая мелочь вдруг показалась мне страшнее всего: человек мог совершить поступок, который меняет чужую жизнь, а потом оставить на клавише липкий след от завтрака.
— Я не хотела, чтобы ты уезжала, — сказала она. — Если бы ты просто сказала, что останешься, я бы ничего не отправляла.
— Значит, ты решила сделать выбор за меня.
— Я решила сохранить семью.
Валерия выпрямилась, хотя её всё ещё мучила головная боль.
— Нет, мама. Ты решила сохранить картинку, где мы стоим рядом и все улыбаются.
Тереса закрыла глаза.
И тут произошло то, чего я не ожидала.
Она достала из ящика чековую книжку и положила рядом с папкой.
— Я заплатила за курс рисования, — сказала она. — И за те термосы. И за рюкзаки. Я всё время думала, что если вкладываюсь одинаково, то никто не сможет сказать, что я выбрала одну из вас.
— Речь никогда не шла о деньгах, — ответила я.
— Я знаю.
Она впервые не стала защищаться.
— Я продала золотые серьги, чтобы покрыть первый взнос за твою комнату в Керетаро, — продолжила мать. — Они были от отца. Я собиралась отдать их тебе, когда ты уедешь. Потом испугалась и спрятала деньги.
Я посмотрела на неё.
— Ты могла просто спросить, нужна ли мне помощь.
— Я не умела помогать иначе. Я умела только удерживать.
Валерия тихо сказала:
— А мне ты не помогала. Ты делала вид, что я не справлюсь без Камилы.
Тереса вздрогнула от этих слов.
— Я могла бы справиться, — продолжила сестра. — Но ты не давала мне попробовать. Даже сегодня. Ты позвонила ей, а потом сказала медсестре, что я не должна оставаться одна.
— Я боялась, что ты упадёшь.
— Я могла бы позвонить сама.
На этом всё держалось. Не на старом письме отца, не на потерянном ребёнке и не на похожих платьях. На том, что мать не позволяла нам сделать ни одного шага без её разрешения.
Я набрала номер работодателя. Ответили быстро, потому что письмо было отмечено как срочное.
— Добрый вечер, это Камила Ривера. Я подтверждаю, что принимаю предложение и готова начать в указанную дату. Сообщение об отказе отправила не я.
Тереса поднялась.
— Камила, пожалуйста…
Я отвернулась и продолжила разговор. Мне задавали вопросы о документах, дороге, жилье. Я отвечала спокойно, хотя пальцы дрожали так сильно, что ноготь царапал корпус телефона.
Когда звонок закончился, в комнате будто стало меньше воздуха.
— Они оставили место за мной, — сказала я. — Но попросили завтра подписать бумаги лично.
— Я поеду с тобой, — сразу сказала мама.
— Нет.
Слово прозвучало жёстко. Тереса отступила.
— Я хочу помочь.
— Ты можешь помочь, если не будешь решать. Мне не нужны одинаковые чемоданы, одинаковые полотенца и твой список того, что я должна чувствовать. Я сама выберу комнату. Сама подпишу договор. Сама решу, когда приезжать.
Мать кивнула, но слёзы уже текли по её лицу.
— А если ты не вернёшься?
Я посмотрела на неё и поняла, что этот вопрос ждал меня двадцать шесть лет.
— Тогда мы будем разговаривать по телефону. А если однажды я не отвечу сразу, это не будет означать, что я перестала тебя любить.
Валерия села рядом с матерью.
— И если я заболею, я сама скажу, нужна ли мне помощь.
Тереса накрыла её руку своей.
— Ты тоже уедешь?
— Нет. Но я начну жить здесь сама.
Через неделю я переехала в Керетаро. Комната оказалась маленькой: душ нагревался слишком долго, а по дороге в офис я дважды свернула не туда. Я купила горчичные простыни, огромную синюю кружку и растение, которое почти погубила за десять дней.
Каждая вещь была моей.
В первый понедельник начальница попросила меня одной представить рекламную кампанию. Я набрала сообщение Валерии: «Как бы ты поступила?» — и стёрла его.
Потом открыла презентацию и выступила.
Кампания понравилась заказчику.
В туалете я плакала, глядя на бумажное полотенце, которое никак не хотело отрываться от держателя. Не от счастья и не от страха отдельно. От того, что оба чувства наконец принадлежали мне.
Тереса не звонила три недели.
Её молчание не было наказанием. Скорее, она училась не хватать трубку каждый раз, когда в доме становилось слишком тихо.
Валерия звонила иначе. Не по расписанию. Иногда присылала голосовое, иногда я отвечала на следующий день. Ни одна из нас не превращала задержку в доказательство любви.
В первую пятницу сестра прислала фотографию.
На ней был маленький кривой торт с неровной глазурью.
«Ужасный. Я испекла сама. Мне нравится».
Я смеялась так громко, что соседка Софья постучала в стену.
— Что случилось?
— Моя сестра испекла торт.
Я хотела сказать «моя близнец», но остановилась. Не потому, что стыдилась этого слова. Просто в тот момент оно не было главным.
Осенью Валерия начала ходить к психологу. После третьей встречи она позвонила мне.
— Сегодня меня спросили, какая музыка мне нравится. Я не смогла ответить.
— Тогда слушай всё подряд, пока что-нибудь не заставит тебя подпевать.
Через две недели она прислала подборку песен с названием «Только Валерия». Там были старые романсы, громкие танцевальные песни и музыка, которую Тереса никогда не включала.
— У тебя ужасный вкус, — сказала я.
— Зато мой.
В декабре я впервые после переезда приехала в Леон на выходные. Перед домом у меня дрожали колени. Я боялась, что стены вернут меня в прежнюю роль быстрее, чем я успею снять пальто.
Но на вешалке висела одна красная куртка и одна бежевая. Не две одинаковые.
На столе стояли разные чашки.
Валерия испекла два маленьких пирога: один с корицей, другой с лимоном.
— Я не знала, какой тебе захочется, — сказала она.
— Ты могла спросить.
— Я решила рискнуть.
Мать подала ужин. Валерии — энчиладас с сыром, мне — курицу с острым соусом. Раньше она называла такое разделение бессмысленным. Теперь просто поставила тарелки перед нами.
После еды Тереса принесла пакет.
— Я купила вам шарфы. Они разные.
Мой был зелёным, шерстяным и немного колючим. Валерин — винного цвета, мягкий, с длинной бахромой.
— Я увидела их и подумала о каждой из вас отдельно, — сказала мама.
Валерия заплакала первой.
Тереса тоже.
Я держала шарф, не зная, куда деть руки.
— Я думала, что если буду делать всё одинаково, вы никогда не решите, будто я люблю одну больше, — сказала мать. — Потом ушёл ваш отец. Я решила, что разлука всегда начинается с маленького желания. С отдельного платья. С другой работы. С торта, который не делят пополам.
— Разлука началась не с моего торта, — ответила я. — Она началась, когда ты решила, что любовь нужно постоянно доказывать одинаковостью.
Тереса кивнула.
— Я понимаю.
— Понимать мало.
— Я знаю. Поэтому я записалась на консультацию.
Валерия подняла голову.
— Ты правда пойдёшь?
— Да. В следующий вторник.
Это не исправило двадцать шесть лет. Но это было действие, а не обещание.
Перед моим отъездом Валерия вручила мне коробку. Внутри лежал отдельный лимонный торт с огромным кривым цветком из сахара.
— Я не сделала такой для себя, — сказала она.
— Вот это действительно прогресс.
Мы рассмеялись.
Дома в Керетаро я поставила рядом с рабочими бумагами рисунок жёлтой двери из старого центра. На обратной стороне была дата первого занятия, с которого я ушла из-за матери.
Через несколько дней пришло голосовое от Валерии.
— Ками, я испекла кофейный пирог и поняла, что ненавижу кофе в десертах. Мама сказала, что «девочки» никогда его не любили. Я ответила, что не знаю, любишь ли его ты, и что можно просто спросить. Она засмеялась.
Я включила запись ещё раз.
Потом достала из шкафа жёлтую наклейку-лимон и приклеила её на новый блокнот. В нём я собиралась нарисовать не нас двоих, не одинаковые платья и не фотографию, где невозможно понять, кто есть кто.
Я собиралась нарисовать два торта на одном столе.
И оставить между ними достаточно места для каждого имени.
Пропустили начало?




