ЧАСТЬ 4
Я приложила телефон к уху.
На другом конце дрожал голос соседа отца, дона Мигеля.
—Даниэла, у сельского нотариуса лежит бумага. Они говорят, что твой отец разрешил продать участок. Но он ничего не подписывал.
Я посмотрела на Маурисио.
Он стоял у стола, бледный, с застывшей рукой над раскрытой папкой. Тереза больше не кричала. Она держала свой телефон обеими ладонями, словно тот вдруг стал слишком тяжёлым.
—Кто привёз документ? — спросила я.
—Молодой человек на машине. Сказал, что действует от имени твоего отца. Я не поверил и позвонил нам.
—Ничего не подписывайте. Я сейчас приеду.
—Дочка, — вмешался отец, — земля не важнее твоей жизни. Не ввязывайся ещё глубже.
Я сжала его деревянный жетон, который всё ещё лежал у меня в ладони.
—Папа, они пришли за тем, что ты строил всю жизнь. Я не оставлю это без ответа.
Маурисио резко поднял голову.
—Я не трогал вашу землю.
—Тогда кто использовал доверенность?
Он открыл рот и тут же закрыл его. Тереза посмотрела на сына.
—Маурисио.
Он отвернулся.
—Это был не я.
—Ты только что сказал, что не трогал землю, — заметила я. —Я тебя ни о какой земле не спрашивала.
В комнате стало так тесно, что даже отец перестал дышать свободно.
Через час мы уже ехали в сторону деревни. Я вела машину, отец сидел рядом, а Маурисио и Тереза остались в квартире. Перед отъездом я заблокировала все карты и вызвала мастера, чтобы заменить замок на кладовой, где хранились документы. Не потому, что боялась их. Потому что больше не собиралась оставлять им ни одной лазейки.
У нотариуса нас встретил тот самый молодой человек. Он пытался уйти через боковую дверь, но дон Мигель перегородил ему дорогу своим старым велосипедом.
—Я просто передал бумаги, — сказал незнакомец.
—Кому? — спросила я.
Он посмотрел на отца.
—Вашему зятю.
Отец стиснул челюсть.
—Я никогда не давал ему права распоряжаться землёй.
Нотариус положил перед нами копию доверенности. Подпись действительно была похожа на отцовскую, но внизу стояла дата, когда отец находился в больнице после воспаления лёгких. Он физически не мог быть в нотариальной конторе.
—Документ не будет зарегистрирован, — сказал нотариус. —Я уже отметил несоответствие в журнале.
—А оригинал? — спросила я.
—Забрал Маурисио. Он сказал, что принесёт его после продажи.
Вот зачем он так уверенно говорил о квартире. Ему нужны были не только мои деньги. Он хотел продать землю отца, закрыть долги, а затем представить всё как семейное имущество и удержаться рядом со мной.
Я позвонила ему.
—Где оригинал доверенности?
—Я не знаю, о чём ты.
—Нотариус знает. И человек, которого ты нанял, тоже.
—Даниэла, послушай, я запутался.
—Ты подделал подпись моего отца.
На несколько секунд в трубке зашумело дыхание.
—Я не собирался продавать всё. Только маленький участок.
Отец услышал его слова на громкой связи. Он закрыл глаза, будто удар пришёлся не по ушам, а прямо в грудь.
—Маленький участок? — переспросил он. —Там похоронена твоя бабушка. Ты это знал.
—Мне нужны были деньги!
—А мне нужны были дочь и зять, которому я мог верить, — ответил отец.
Маурисио сорвался:
—Ты всегда смотрел на меня как на чужого! Даже в тот день, когда Даниэла дала мне деньги, ты сказал, что я должен сам за себя платить!
—И ты решил доказать обратное, забрав у неё всё? — спросила я.
Он замолчал не от раскаяния. Он просто понял, что больше не может притворяться.
В тот же вечер мы вернулись в квартиру. Тереза сидела на краю дивана, рядом стояли её два чемодана. На журнальном столике лежали все дополнительные карты, разрезанные ножницами.
—Я забрала их сама, — сказала она.
—Почему?
Она долго смотрела на меня.
—Потому что он использовал меня как оправдание. Я требовала дорогих вещей, а он говорил, что ты обязана платить, раз ты успешнее. Я верила ему.
—Вы видели, как он обращался с моим отцом.
—Да.
—И всё равно поддерживали его.
Тереза кивнула. В её лице впервые не было злости, только усталость.
—Я думала, что защищаю сына от женщины, которая однажды бросит его из-за денег. А он сам бросил тебя ради денег.
Отец поставил на стол небольшую тканевую сумку с продуктами, которые удалось спасти. Банка перца была разбита, яйца пропали, но внутри остались лепёшки и сушёные травы.
Маурисио вошёл поздно вечером. Он держал в руках оригинал доверенности. Положил его на стол и не снял пальто.
—Я верну всё, что взял, — сказал он.
—Чем?
—Продам машину.
—Этого не хватит.
—Я найду работу на второй работе.
—Речь не только о деньгах.
Он посмотрел на отца.
—Мне стыдно.
Отец ответил не сразу.
—Стыд начинается не со слов. Ты отдашь долг, который подписал. Вернёшь деньги за машину. Оплатишь нотариуса и лечение, если из-за этой истории у меня снова поднимется давление. А потом исчезнешь из жизни моей дочери.
Маурисио вздрогнул.
—Даниэла, ты согласна?
Я посмотрела на человека, за которого когда-то выходила замуж. В его кармане лежал ключ от автомобиля, купленного на мои деньги. На запястье блестели часы, оплаченные моей картой. Всё вокруг напоминало не о любви, а о том, как долго я называла предательство семейной сложностью.
—Согласна, — сказала я. —Но добавлю одно условие: ты сам расскажешь кредиторам, откуда взял деньги и почему пытался продать чужую землю.
—Ты хочешь уничтожить меня?
—Нет. Я хочу, чтобы ты перестал прятаться за моей фамилией, моей квартирой и своей матерью.
Он подписал расписку о возврате долга и передал нотариусу оригинал поддельной доверенности. Я не пошла за ним и не стала превращать свою победу в спектакль. Последствия начались не с громких угроз, а с того, что его машина уехала на эвакуаторе, а Тереза сама вынесла чемоданы из квартиры.
Перед уходом она остановилась у двери и протянула отцу новый пакет.
—Это не компенсация, — сказала она. —Я знаю, что компенсацией этого не исправить. Просто возьмите. Я купила всё у женщины из вашего посёлка, которую нашла через Мигеля.
Отец посмотрел на пакет, потом на неё.
—Если хотите извиниться, приезжайте не с дорогими подарками. Приезжайте работать.
Тереза кивнула.
Через неделю она действительно приехала в деревню. Не в салонном платье, а в простой куртке и резиновых сапогах. Отец заставил её чистить перец для нового маринада. Она порезала палец, выругалась, а потом впервые за всё время засмеялась над собой.
Я не вернулась к Маурисио. Документы нотариуса сделали это невозможным не потому, что отделили имущество, а потому, что наконец отделили правду от его удобных объяснений.
Квартиру я оставила себе. Дополнительную комнату превратила в маленький кабинет для отца: он начал продавать свои соленья и копчёности соседям и коллегам. На первой полке стояла разбитая банка, которую я не выбросила. Внутри лежал тот самый деревянный жетон.
На этикетке я написала отцовской рукой: «Не стыдись того, что умеешь делать своими руками».
В день первой ярмарки отец поставил передо мной новую банку перца и спросил:
—Ну что, госпожа директор, будете продавать деревенскую порчу?
Я подняла банку, вдохнула запах уксуса, чеснока и дыма и улыбнулась.
—Буду. И поставлю цену, которую не сможет украсть ни один Маурисио.
За соседним столом Тереза спорила с покупательницей о количестве соли, а отец уже рассказывал кому-то, как выращивал ту самую курицу.
И когда первая покупательница протянула деньги за банку, отец не стал извиняться за свои потрескавшиеся руки.
Он просто положил товар ей в ладони и сказал:
—Берите. В этой банке ни одной чужой подписи.
Пропустили начало?




