ЧАСТЬ 4 — Я четырнадцать часов готовила ужин для двадцати гостей, но после одного вопроса свекрови мой муж побледнел

ЧАСТЬ 4

Я перечитала сообщение дважды.

Потом подняла глаза на Данило.

Он стоял у коридора, рядом с вешалкой, где висело его тёмное пальто. В кармане пальто светился экран телефона.

— Ты уже подал заявление? — спросила я.

— Клер, не делай поспешных выводов.

— Марк сказал, что подпись похожа на мою.

— Он не юрист.

— А ты не собственник.

Эта фраза заставила его остановиться.

Патриция медленно села на стул. Бриттани всё ещё держала в руке ключи от кладовой, которые только что сняла с брелока.

— Что ты подписал? — спросила она.

Данило посмотрел на сестру.

— Не вмешивайся.

— Из-за твоих переводов я чуть не потеряла квартиру.

— Я сказал, что всё верну.

— Ты говорил это два года.

Я позвонила Марку.

— Я еду к нотариусу.

— Не приезжай одна, — сказал он. — Я уже вызвал независимого специалиста по подписям. И, Клер, возьми с собой оригинал договора покупки дома.

— Он у меня.

— Хорошо. Ещё кое-что. Сегодня утром к нам приходила женщина по имени Эвелин Рид. Она работала у Данило в мастерской. У неё есть сведения о займе, о котором мы не знали.

Данило резко поднял голову.

— Не разговаривай с ней.

В его голосе было столько страха, что все в комнате это услышали.

— Почему? — спросила я.

— Потому что она лжёт.

— Тогда тебе нечего бояться.

Я взяла с полки папку с документами. Пальцы дрожали, но не от сомнений. Я злилась на себя за то, что три года принимала усталость за семейную жизнь, а чужие просьбы — за любовь.

У двери Патриция тихо сказала:

— Я не знала про подделку.

Я посмотрела на неё.

— Но знали про деньги.

Она сжала губы.

— Данило сказал, что дом всё равно останется ему.

— Почему?

— Потому что ты никогда не уходишь. Ты всегда возвращалась после ссор.

Это было больнее неожиданного признания. Не потому, что она ошибалась, а потому, что долгое время я сама давала ей основания так думать.

Нотариальная контора находилась в старом кирпичном здании на улице Ривер-стрит. Мы приехали туда в шесть сорок. Я вошла первой, Марк — следом. Данило приехал через несколько минут, а с ним Патриция и Бриттани.

За столом сидела нотариус Линда Чен. Перед ней лежал лист с моей фамилией.

— Документ подан сегодня в одиннадцать двадцать, — сказала она. — Заявитель утверждает, что вы передаёте дом семейному фонду.

— Я ничего не передавала.

— Мы тоже так решили, поэтому приостановили оформление.

Данило шагнул вперёд.

— Это недоразумение. Клер подписывала бумаги дома.

— При ком? — спросила Линда.

Он запнулся.

Марк разложил на столе оригиналы.

— Вот её настоящая подпись. Здесь, здесь и здесь. Сравните наклон последней буквы.

Линда достала увеличительное стекло.

Бриттани наклонилась к столу.

— Данило, где ты взял подпись?

Он резко повернулся к ней.

— Я не обязан тебе отвечать.

— Обязан. Ты использовал моё имя, чтобы получить деньги, и её имя, чтобы получить дом.

Патриция закрыла лицо ладонями.

— Сынок, скажи, что это не так.

Данило смотрел на документ. Потом вдруг рассмеялся — коротко, сухо, без радости.

— Вы все хотите сделать меня чудовищем? А кто должен был всё это удержать? Клер хотела продать мастерскую. Бриттани требовала деньги. Мама не могла платить за лечение. Я один тащил семью.

— За мой счёт, — сказала я.

— Ты была частью семьи!

— А почему тогда ты прятал от меня счета?

Он не ответил.

В дверях появилась Эвелин Рид. Невысокая женщина в зелёном шарфе держала тонкую папку.

— Потому что он не тащил семью, — сказала она. — Он проигрывал деньги.

Данило словно получил удар.

— Уходи.

— Я не уйду, пока Клер не узнает всё.

Эвелин положила на стол расписку. На ней стояла подпись Данило и дата двухлетней давности.

— Он занял деньги у поставщиков, чтобы покрыть долги от ставок. Потом оформил мастерскую на Бриттани и начал брать средства из общего счёта. Когда кредиторы пришли в мастерскую, он сказал, что дом можно будет продать.

Я почувствовала, как пол под ногами стал ненадёжным.

— Ты собирался продать мой дом?

— Я собирался всё исправить.

— Подделав мою подпись?

Эвелин достала ещё один лист.

— Это не всё. Вчера Данило принёс мне чистый бланк с вашей подписью. Он просил поставить дату задним числом. Я отказалась.

Марк тихо выругался.

Линда немедленно убрала документ в отдельную папку.

— Оформление приостанавливается. Поддельная подпись будет передана специалисту для проверки.

Я смотрела на Данило и ждала, что он снова станет оправдываться. Но он вдруг повернулся к Бриттани.

— Продай свою долю мастерской. Верни кредиторам деньги.

Она отступила.

— Ты сам всё оформил.

— Ты была частью этого.

— Я подписала, потому что доверяла тебе!

Патриция встала.

— Данило, мы должны уйти.

— Куда? — спросила я.

Она посмотрела на меня, и в её лице впервые не было приказа.

— Я могу пожить у сестры.

— Это ваше решение.

Я не стала удерживать её и не стала обещать помощь. Но передала Патриции адрес клиники, где можно было получить льготное лечение. Это был единственный долг, который я решила закрыть сама, не возвращая ей право распоряжаться моей жизнью.

Бриттани отдала мне ключи от кладовой.

— Я верну деньги, — сказала она.

— Не мне. Сначала тем, кому ты должна.

Она кивнула.

Данило остался у стола один. Его лицо осунулось.

— Клер, я правда любил тебя.

— Возможно.

— И ты просто уйдёшь?

— Нет. Я останусь в доме, который купила. Ты уйдёшь из него.

Он сжал руки.

— Ты разрушила мою семью.

Я посмотрела на Эвелин, на расписку, на лист с поддельной подписью.

— Нет. Я перестала оплачивать вашу ложь.

Через два дня Данило забрал вещи. Не все: часть оборудования мастерской пришлось продать, чтобы покрыть его долги. Бриттани действительно вернула деньги кредиторам и начала работать по вечерам, чтобы закрыть оставшуюся сумму. Патриция уехала к сестре, а её ключ я передала ей только после того, как она подписала расписку за свои вещи и лечение.

Семейный ужин так и не состоялся.

Я не готовила новый.

Зато через неделю пригласила Эвелин на обед. Она принесла ту самую расписку, уже перечёркнутую после выплаты первого долга, и попросила попробовать моё мясо. Я достала из духовки небольшую форму рёбер и поставила её на стол.

— Всего полтора килограмма, — сказала я.

Эвелин улыбнулась.

— Этого хватит двоим.

Я сняла с ручки духовки старую клетчатую прихватку с вышитой буквой «К». На ткани осталось тёмное пятно от того вечера. Я не стала его отстирывать.

Эвелин подняла вилку.

— За что мы пьём?

Я посмотрела на единственную форму мяса, которую приготовила без страха, что её унесут.

— За еду, которую наконец-то не нужно заслуживать.

И впервые за долгое время мы ели медленно, пока на столе не осталась только чистая кость.

Оцените статью