ЧАСТЬ 4
…Фамилия принадлежала не Эвелин.
Я увидела её внизу страницы, под старой подписью Райана: нотариус Артур Вейл, председатель попечительского совета семейного фонда.
— Кто это? — спросила я.
Райан поднял голову.
— Человек, который управляет всеми счетами моей семьи.
Нора забрала телефон у меня.
— Он только что отправил в клинику распоряжение. Если документы не будут оспорены до полуночи, фонд получит право распоряжаться эмбрионом и всеми материалами программы.
У меня перехватило дыхание.
— Ребёнком нельзя владеть.
— По закону нельзя, — ответил Беляев. — Но они нашли лазейку. В старом договоре фонда эмбрионы, созданные за его деньги, названы семейным биологическим имуществом.
От этих слов меня затошнило сильнее, чем от беременности.
Клэр всхлипнула у машины.
— Я не знала про этот договор.
— Ты знала достаточно, чтобы надеть подушку и прийти в мой дом, — сказала я.
Она сжала пальцы.
— У моего сына тяжёлая болезнь. Эвелин обещала оплатить лечение. Я думала, Райан просто хочет избавиться от жены и показать всем, что у него будет ребёнок.
— А когда ты узнала правду?
— Вчера. Я хотела отказаться. Но Эвелин сказала, что без денег мой сын умрёт.
Райан резко повернулся к матери.
— Ты использовала больного ребёнка, чтобы выставить Мадлен из дома?
— Я использовала единственный способ сохранить фонд, — ответила Эвелин. — Ты должен был стать его руководителем. Если бы выяснилось, что ты бесплоден, совет отстранил бы тебя.
— Поэтому ты обвинила её?
— Поэтому я дала тебе цель.
Эти слова ударили даже сильнее прежних.
Райан смотрел на меня.
— Я верил тебе, когда ты говорила, что врачи ошибаются. Я думал, ты просто не хочешь признать правду.
— Ты не верил мне. Ты верил женщине, которая каждую ночь напоминала тебе, что ты недостаточно мужчина.
Он опустил глаза на мокрый асфальт.
Я не почувствовала удовлетворения. Только усталость.
Беляев открыл заднюю дверь автомобиля.
— Нам нужно ехать в клинику. Там есть старший нотариус, который может зафиксировать ваше согласие и запретить любые действия с эмбрионом.
— А что с Артуром Вейлом?
— Он ждёт нас там.
Дорога до клиники заняла двадцать минут. Я сидела рядом с Беляевым, прижимая к груди папку. Райан ехал следом. Эвелин и Клэр остались в автомобиле Норы, потому что Клэр настояла сначала позвонить в больницу сыну.
В приёмной горел один ряд ламп. На стойке лежала моя карта, перечёркнутая красной полосой.
У кабинета директора стоял Артур Вейл — высокий мужчина с серебряными волосами и тростью из тёмного дерева.
— Миссис Мадлен, — произнёс он, — вы слишком эмоциональны, чтобы принимать решения о будущем ребёнка.
— А вы слишком спокойны для человека, который пытается украсть его.
Он улыбнулся.
— Я защищаю имущество фонда.
— Я не имущество.
— Вы подписали договор.
— Я подписала согласие на лечение, а не на передачу ребёнка вашей семье.
Артур взглянул на Райана.
— Ваш муж может подтвердить обратное.
Райан вошёл в кабинет и положил старый документ на стол.
— Я подтверждаю только одно: моя мать скрыла от меня, что я не мог иметь детей. А вы помогали ей.
Улыбка Артура исчезла.
— Осторожнее.
— Я знаю о переводах, — продолжил Райан. — Деньги шли от фонда в клинику каждый раз, когда Мадлен проходила новую процедуру. Вы оплачивали не лечение. Вы оплачивали подделку результатов.
Беляев выложил на стол копии платёжных поручений.
Артур ударил тростью по полу.
— Вы не понимаете, что делаете. Без фонда клиника закроется.
— Тогда пусть закроется, — сказала я. — Но мой ребёнок не станет частью вашего имущества.
В кабинет вошла старший нотариус — женщина с короткими седыми волосами. В руках она держала книгу регистрации.
— Я выслушала разговор в приёмной, — сказала она. — И должна сообщить: Артур Вейл только что нарушил условия доверительного управления. Он пытался изменить запись без согласия генетических родителей.
Артур резко повернулся к директору клиники.
— Вы не посмеете.
— Уже посмел, — ответил тот. — Я отменяю доступ фонда к архиву.
Райан подошёл к столу и достал из кармана телефон.
— Здесь письмо от совета. Они получили копии документов час назад. Заседание назначено утром. Но есть ещё кое-что.
Он посмотрел на мать.
— Я подал заявление об отставке с должности руководителя фонда.
Эвелин, стоявшая в дверях, вздрогнула.
— Ты не можешь.
— Могу. И передаю право управления независимому медицинскому совету, пока не будут возвращены деньги всем женщинам, которых вы обманули.
— Ты останешься ни с чем.
— Я уже остался ни с чем, когда позволил тебе решать, кого мне любить и кого винить.
Клэр появилась рядом с ним. Глаза у неё были красными.
— Больницу для моего сына оплатит не фонд, — сказала она. — Доктор Беляев нашёл программу помощи. Я расскажу совету всё.
Эвелин смотрела на неё, будто видела предателя.
— Ты пожалеешь.
— Я уже пожалела, — ответила Клэр. — Но не о том, что сказала правду.
Нотариус зафиксировала моё согласие на сохранение беременности и запретила любые действия с эмбрионом без моего письменного разрешения. Затем она повернулась к Райану.
— Вам нужно подписать отказ от имущественных претензий.
Он взял ручку.
Я остановила его.
— Не подписывай ради меня.
— Я подписываю ради ребёнка.
— Ребёнку не нужен отец, который делает правильный жест один раз, когда всё уже разрушено.
Он посмотрел на меня.
— Тогда скажи, что мне сделать.
— Ничего не обещай. Передай все документы. Расскажи совету правду. И не приближайся ко мне, пока я сама не решу.
Он кивнул.
Это было первое решение, которое он принял без разрешения матери.
Эвелин увезли не в наручниках. Она сама вышла из клиники, прижимая к груди папку с семейными бумагами, которые больше не имели прежней силы. Артур остался в кабинете перед нотариусом и потерял право распоряжаться фондом. Клэр уехала в больницу к сыну, а Беляев передал мне конверт с копиями всех настоящих медицинских записей.
Я не вернулась в дом Райана.
Он продал его через неделю и перевёл деньги в независимый фонд помощи женщинам, которых обманули в клинике. Я узнала об этом не от него, а из отчёта совета. Так было лучше.
Моя беременность продолжалась тяжело. Я жила в небольшой квартире рядом с клиникой и каждое утро приходила на обследование. Беляев больше не прятал взгляд, когда видел меня. Нора помогала другим пациенткам восстановить документы.
Райан приходил только на назначенные встречи и не просил прощения. Он приносил справки, подписи и отчёты. Иногда мы сидели в кабинете напротив друг друга, и между нами лежала папка с тем самым номером эмбриона.
Однажды он спросил:
— Ты когда-нибудь позволишь мне увидеть ребёнка?
Я ответила:
— Если ты научишься быть его отцом, а не наследником фонда.
Он записал эти слова в блокнот.
Не стал спорить.
Через несколько дней я пришла на последнее обследование перед родами. Врач включила экран и повернула его ко мне. На снимке ребёнок сжал крошечную ладонь возле лица.
Я узнала этот жест.
И вдруг поняла, что всё самое важное в моей жизни больше не зависело от Райана, Эвелин, фонда или чужих подписей.
В папке на моих коленях лежал документ, где напротив имени ребёнка впервые не было слова «имущество».
Там стояло: «Мать — Мадлен. Решение принимает Мадлен».
Врач улыбнулась и спросила:
— Хотите узнать, кто у вас будет?
Я положила ладонь на живот.
— Нет. Пусть это будет первая тайна, которую никто не сможет у меня отнять.
А на экране маленькая ладонь снова сжалась, будто ребёнок уже держал меня за палец.
Пропустили начало?