ЧАСТЬ 4
Елена не сразу ответила на звонок.
Марк смотрел на телефон так, будто тот был заряжен порохом.
— Возьми, — сказала я.
— Анна, не надо.
— Ты восемь лет решал, какую правду мне можно выдержать. Сейчас я решу сама.
Елена нажала кнопку громкой связи.
— Госпожа Воронцова? — раздался женский голос. — Я администратор клиники «Северная». Мы нашли старый журнал платежей. В нём указано имя получателя и назначение перевода.
— Назовите его, — попросила Елена.
На другом конце повисла пауза.
— Перевод был сделан не вам и не за лечение ребёнка. Деньги ушли на счёт компании «Меридиан». Владельцем компании числится Марк Воронцов.
У меня похолодели ладони.
Марк опустил голову.
— Что это значит? — спросила я.
— Что он не отдавал деньги за дом, — ответила Елена. — Он получил их за посредничество.
Надежда Павловна сжала ручку трости.
— Я знала, что там был ещё кто-то.
— Кто? — спросила я.
Администратор назвала фамилию. Я не знала этого человека, но Марк знал. По тому, как он дёрнулся, я поняла: имя попало точно в цель.
— Это был Руднев, — прошептал он.
— Владелец частной клиники? — спросила Елена.
Марк кивнул.
Он не спасал Стефана от учреждения. Он продал сведения о рождении близнецов женщине, которая не могла иметь детей, а затем получил деньги от клиники за то, что организовал передачу без вопросов и проверок. Елена стала удобным прикрытием: одинокая женщина, готовая поверить мужчине, обещавшему ей семью.
— Почему ты не забрал Стефана потом? — спросила я.
Марк посмотрел на мальчиков.
— Потому что Руднев пригрозил рассказать о моих махинациях. А потом Елена привязалась к нему. Я… не знал, как всё вернуть.
— Ты знал, — сказала Елена. — Просто тебе было удобнее, чтобы у ребёнка были две матери, которые боялись друг друга.
Стефан нахмурился.
— Ты специально говорил, что Анна умерла?
Марк закрыл лицо ладонью.
Ответа не потребовалось.
Через час мы сидели в кабинете школьного психолога. За стеной звенел звонок на перемену, пахло воском и апельсиновой коркой. Коул и Стефан устроились на ковре напротив друг друга, а между ними лежала смятая салфетка с красным пятном от разбитой губы.
— Я думал, ты просто врёшь, — сказал Коул.
— А я думал, ты ненавидишь меня, — ответил Стефан.
— Я не ненавижу. Я злился.
— Я тоже.
Они пожали руки, неловко и крепко.
Елена сидела рядом со мной. Её пальцы дрожали, но она не пыталась оправдаться.
— Я должна была проверить документы, — сказала она. — Но Марк показал мне справку и фотографию младенца. Я была так счастлива, что поверила всему.
— Ты растила его, — ответила я. — Это не отменяет того, что произошло. Но и не превращает тебя в чужого человека для него.
Она заплакала беззвучно.
Это был самый трудный выбор за весь день. Я могла потребовать, чтобы Стефана немедленно забрали у неё. Могла назвать Елену сообщницей и стереть из жизни сына женщину, которая кормила его, лечила, ждала после школы и знала, какой чай он пьёт перед сном.
Но Стефан сам взял Елену за руку.
— Я хочу жить с мамой Анной, — сказал он. — Но Елена тоже моя мама.
Елена закрыла глаза.
— Я согласна, — прошептала она.
Марк резко поднялся.
— Вы не можете так просто решить, что я никто!
Стефан посмотрел на него.
— Ты мой отец. Но отец не говорит ребёнку, что его мама умерла, если она жива.
Эти слова были тише удара, но Марк отступил к стене.
Он потерял не только семью. Он потерял возможность управлять каждой нашей связью. Деньги, дом и компания, ради которых он пошёл на предательство, больше не спасали его. После найденного журнала Елена передала документы в следственную службу, а я подала заявление о признании Стефана моим сыном и потребовала лишить Марка права единолично распоряжаться судьбой детей.
Я не хотела мести. Мне нужны были имена, записи и право наконец сказать Стефану всю правду без чужого разрешения.
Надежда Павловна согласилась дать показания. Директор школы оформил встречу психолога с обоими мальчиками. А Елена принесла мне единственную вещь, которую хранила все эти годы, — маленькую пластиковую карточку с отпечатком ступни.
— Я не знала, кому она принадлежит, — сказала она. — Теперь знаю.
Я провела пальцем по крошечным линиям на пластике. Рядом стоял Стефан, а Коул заглядывал ему через плечо.
— Она похожа на мою, — сказал Коул.
— Потому что вы братья, — ответила я.
Стефан улыбнулся впервые за этот день.
Марк ждал нас у выхода из школы. Он выглядел старше, чем утром, и держал в руке не цветы, не документы, а школьную тетрадь Стефана. На первой странице детским почерком было написано: «Мой папа умеет чинить часы».
— Он хотел, чтобы я посмотрел, — сказал Марк.
Стефан забрал тетрадь.
— Я больше не хочу, чтобы ты чинил моё время.
Марк кивнул. Не спорил. Только спросил:
— Можно я буду приходить, если вы разрешите?
Стефан посмотрел на меня, потом на Коула.
— Приходить можно. Лгать нельзя.
Мы ушли вместе: я, два мальчика и Елена, которая несла папку с документами обеими руками, будто внутри лежала не бумага, а чья-то хрупкая жизнь.
У школьного крыльца Стефан вдруг остановился и протянул мне ладонь.
— Мама, а ты правда пела мне, когда я был маленьким?
Я посмотрела на Елену.
— Каждый вечер, — ответила она. — Даже если ты уже спал.
— Тогда спой сегодня.
Коул тут же возмутился:
— Только не ту песню, которую ты пела мне. Она ужасная.
Стефан рассмеялся. Я тоже, хотя слёзы ещё не высохли.
В тот вечер я впервые держала за руки обоих сыновей. На ладони Стефана оставался след школьного мела, а в другой руке я сжимала карточку с крошечной ступнёй, которую восемь лет считала памятью о мёртвом ребёнке.
Теперь на ней был не след прошлого.
Это был отпечаток человека, который наконец сам спросил меня:
— Мама, какую песню ты пела мне в ту ночь?
Пропустили начало?
