ЧАСТЬ 4
Я не сразу поняла, что перестала дышать.
В монтажной гудел старый компьютер. На экране всё ещё стояла моя улыбка из сцены, которую Артём пытался превратить в доказательство собственной власти.
— Мама, — сказала я, — ты уверена?
— Я видела его своими глазами, — ответила она. — Он пришёл утром. Принёс фотографию и назвал тебя по имени, которым тебя никто не называл после детства.
Я сжала янтарную серьгу так сильно, что край впился в ладонь.
— Почему ты молчала тридцать лет?
— Потому что он ушёл сам. А потом я сказала тебе, что он умер. Я думала, так будет легче.
Артём стоял у стены и слушал, будто разговор уже не имел к нему отношения. Но именно его решение удерживать меня в старом образе привело к тому, что спрятанные документы снова оказались на столе. Если бы он не потребовал красную папку, Лида не позвонила бы Вере. Если бы Вера не заговорила, мама не решилась бы достать письмо.
Иногда одна ложь вытаскивает наружу другую.
— Где он? — спросила я.
— В театре на Садовом. У входа для артистов. Он сказал, что будет ждать до шести.
Я посмотрела на часы.
Без десяти шесть.
Сергей поднялся.
— Я поеду с тобой.
— Нет.
— Юлия, это может быть тяжело.
— Я знаю.
Лида протянула мне папку.
— Возьми. Настоящий договор тоже внутри. И письмо Веры.
Я спрятала документы в большую тканевую сумку, где лежали кисти для грима и яблоко, которое я так и не успела съесть.
У выхода Артём окликнул меня.
— Ты правда думаешь, что теперь всё получишь? Права на сериал? Деньги? Новый образ?
Я обернулась.
— Я думаю, что ты уже получил ровно то, чего боялся.
— Чего?
— Люди увидели не моё тело. Они увидели, как ты со мной поступал.
Он сжал челюсть.
— Я сделал тебя известной.
— Нет. Ты просто оказался рядом, когда я сама работала.
Я вышла, пока он не успел сказать ещё что-нибудь.
В машине Лида сидела рядом и молчала. На светофоре она вдруг достала из кармана маленький бумажный пакет.
— Это твоё.
Внутри лежала старая бирка от того самого платья. На обороте моей рукой было написано: «Не забыть спросить, почему я должна смешить людей, чтобы меня любили».
Я усмехнулась, но глаза защипало.
— Я написала это в первый день?
— В первый день после съёмок. Ты выбросила бирку в мусор. Я сохранила.
— Зачем?
— Потому что ты тогда уже знала то, что мы все поняли только сейчас.
Театр встретил нас запахом пыли, канифоли и горячих прожекторов. В фойе стояли афиши, на которых я была моложе, круглее и гораздо испуганнее, чем старалась казаться.
У служебного входа действительно стоял мужчина.
Сначала я увидела его руки. Длинные пальцы, тонкий шрам у большого пальца. Потом лицо, изменённое возрастом, но всё равно знакомое по старым фотографиям, которые мама прятала в коробке с новогодними игрушками.
Он держал в руках не цветы и не подарки. Только деревянную машинку с отломанным колесом.
Такую он вырезал для меня, когда мне было четыре года.
— Юля, — сказал он.
Я остановилась в двух шагах.
— Не называй меня так, если пришёл за прощением.
Он кивнул.
— Я пришёл не за ним.
— Тогда зачем?
— Отдать то, что должен был отдать давно.
Он протянул машинку. Я не взяла.
— Мама сказала, ты умер.
— Я знаю.
— Ты позволил ей так сказать?
Он опустил взгляд.
— Я не позволил. Я исчез. Это хуже.
В его голосе не было оправдания, и от этого мне стало тяжелее. Я привыкла к людям, которые прикрывают трусость красивыми словами. Этот человек пришёл без них.
— Почему ты ушёл?
— Я задолжал деньги не тем людям. Думал, что если исчезну, вы будете в безопасности. Потом стыд стал сильнее желания вернуться. А когда я решился, твоя мама сказала, что ты ненавидишь меня.
— Я не знала, что чувствовать. Мне сказали, что ты умер.
— Поэтому я написал письмо. Просил отдать его, когда ты сама перестанешь жить чужими словами.
Я посмотрела на деревянную машинку.
— А кто решил, что я уже достаточно сильная?
— Ты сама. Когда вышла на экран и перестала прятаться за шутками.
Я горько улыбнулась.
— Ты видел сериал?
— Все серии.
— Даже те, где надо мной смеялись?
— Особенно те. Я понял, что сделал с тобой своим исчезновением. Ты научилась первой смеяться над собой, чтобы другим было не так удобно причинять тебе боль.
Лида отошла к афишам. Я осталась напротив человека, которого столько лет оплакивала.
— Я не могу простить тебя сегодня.
— Я не прошу.
— И не знаю, захочу ли когда-нибудь.
— Я всё равно буду приходить. Не близко. Не требуя. Просто буду там, где ты разрешишь.
Это была не красивая реплика. В ней не было обещания исправить прошлое. Но впервые кто-то не пытался заставить меня быстро почувствовать то, что ему удобно.
Я взяла машинку.
Отломанное колесо царапнуло кожу.
— Отнеси её маме, — сказала я.
Он посмотрел на меня.
— Ты не хочешь оставить?
— Пока нет. Пусть сначала она увидит, что я знаю.
Он кивнул и спрятал машинку обратно в ладонь.
В этот момент мой телефон снова зазвонил. Сергей сообщил, что канал публикует заявление: Артём отстранён, его новая постановка закрыта, а права на мой персонаж переходят к творческой группе, если я соглашусь возглавить проект.
Я приехала в театр из-за прошлого, а получила возможность решить, каким станет будущее моей героини.
Но прежде мне пришлось вернуться в павильон.
Артём сидел там один, возле стола с треснувшей чашкой. Его уже никто не слушал, но он продолжал листать договоры.
— Ты пришла забрать роль? — спросил он.
— Я пришла забрать своё имя.
— Без меня ты не снимешь сериал.
— Сниму. Только теперь в нём не будет женщины, которая обязана оставаться смешной, чтобы её терпели.
Он усмехнулся.
— Зрители не готовы к такой правде.
— Зрители готовы. Это ты не готов.
Лида положила на стол настоящую папку. Вера прислала ещё одно заявление, где описала все распоряжения Артёма. Сергей оформил передачу проекта новой группе. Дальше последовали официальные разбирательства, но я не стала присутствовать на каждом из них. Мне уже не нужно было доказывать, что моя подпись принадлежит мне.
Я выбрала другую сцену для финала сериала.
В ней Настя приходила на собрание одноклассников после долгого отсутствия. Все ждали прежнюю шутницу. Она входила, ставила на стол коробку с тесным платьем и говорила:
— Я больше не обязана быть удобной, чтобы вы меня узнали.
Когда мы снимали этот эпизод, Лида сидела за камерой. Вера смотрела трансляцию из другого города. Мама стояла у монитора и держала деревянную машинку.
А мой отец не вошёл в павильон.
Он ждал в коридоре, как обещал, пока я сама не вышла.
Я прошла мимо него, но остановилась у афиши. На ней была моя новая фотография — без старого платья, без уменьшительной подписи и без слов о том, какой меня привыкли видеть.
— Ты можешь остаться, — сказала я отцу. — Но не рядом со мной. Пока не научишься быть рядом с правдой.
— Я подожду.
Я повернулась к Лиде.
— Готова?
Она подняла хлопушку.
— Камера работает.
Я надела янтарные серьги. Одна капля коснулась шеи и тихо звякнула.
За камерой отсчитывали секунды, а на столе лежала бирка от старого платья с моей детской записью.
Я посмотрела прямо в объектив и произнесла первую реплику новой Насти:
— Я пришла не за тем, чтобы вы меня узнали. Я пришла, чтобы наконец узнать себя.
Пропустили начало?
