ЧАСТЬ 4
Мама держала лист двумя руками, будто он мог рассыпаться от одного неловкого движения.
— Что это? — спросила я.
— Я сама не знаю, — ответила она.
Пилар стояла у шкафа и смотрела на нас так, словно уже пожалела, что передала ключ.
— В клинике сказали, что нашли его среди старых бумаг, — продолжила мама. — Когда оформляли мои обследования, попросили принести документы. Этот лист оказался приклеен к обратной стороне старой выписки.
Я взяла его.
Бумага была тонкой, с коричневыми пятнами по краям. Вверху значилось название нотариальной конторы, которой давно не существовало. Ниже — дата: двенадцать лет назад. А внизу стояла подпись отца.
Я узнала её сразу. Отец писал букву «М» так, будто начинал её с резкого крючка. На этом листе крючок был тем же.
— Почему там моё имя? — спросила я.
Мама отвела взгляд.
— Потому что отец хотел оставить тебе мастерскую.
Я перечитала строку. Речь шла о небольшой гончарной мастерской на окраине Сарагосы. Отец открыл её после выхода на пенсию. Там были печь, три круга и полки с его чашками. После его смерти я думала, что помещение продали.
— Ты сказала, что мастерская закрылась.
— Она закрылась для всех. Но не была продана.
— Почему ты мне не сказала?
Мама села на стул. Пилар осторожно пододвинула ей воду.
— Потому что в тот год ты как раз родила младшего сына. Твой муж потерял работу. Ты не спала ночами. Я не могла вручить тебе ещё и старое помещение с долгами.
— Какие долги?
— Небольшая задолженность за аренду и налоги. Отец оставил всё на тебе, но я договорилась с хозяином, чтобы платить понемногу. Потом ты начала работать, дети росли, и я решила подождать.
— Двенадцать лет?
— Я боялась, что ты воспримешь это как обязанность. Отец хотел, чтобы ты лепила. А ты всегда думала, что обязана быть удобной для всех.
Я сжала лист. Мне хотелось кричать, но передо мной сидела женщина, которая скрыла не деньги и не измену, а целую часть моей жизни, потому что решила, что знает, что мне будет легче.
Телефон снова зазвонил. На этот раз звонили из нотариальной конторы, которая восстановила архивы старого учреждения.
— Елена? — спросил мужской голос. — Мы нашли ещё одну страницу. Вам нужно приехать сегодня. Срок по документам заканчивается в понедельник.
— Какой срок?
— Если вы не подтвердите право на мастерскую, её передадут арендодателю.
Я посмотрела на маму.
— Ты знала об этом?
— Знала. Поэтому и хотела съездить одна. Мне было стыдно сказать, что я всё это время платила за помещение, которым ты даже не пользовалась.
— Ты платила из своей пенсии?
Она кивнула.
В тот день я впервые разозлилась по-настоящему.
— Ты отказывала себе в лекарствах ради этой мастерской?
— Не говори глупостей.
— Пилар, она отказывала?
Соседка сжала губы.
— Иногда Мерседес делила таблетки пополам, чтобы хватило до пенсии.
Мама резко поднялась, но тут же схватилась за край стола. Я успела подхватить её.
— Вот почему ты упала, — сказала я.
— Не начинай.
— Нет, начну. Я не позволю тебе прятаться за заботой обо мне, если ты сама не можешь попросить помощи.
Мы поехали в клинику втроём. Врач объяснил, что сердце матери нуждается в лечении, но угрозы немедленной смерти нет. Главная опасность была в том, что она пропускала лекарства и скрывала приступы слабости.
— Ей нужен не надзиратель, — сказал врач. — Ей нужен человек, который будет рядом и будет слышать, когда она говорит «мне трудно».
Я подумала, как часто мама говорила это другими словами.
«Я пойду одна». «Не хочу быть обязанностью». «Мне лучше остаться дома».
После клиники мы поехали к мастерской. Дверь покрывала пыль, на вывеске едва читалось название: «Глина и свет». Я вставила ключ, который нотариус передал мне в конверте, и толкнула дверь.
Внутри пахло сухой землёй и старым деревом. На полках стояли чашки отца. На одной из них было выведено моё имя — криво, детской рукой. Я вспомнила, как в девять лет пыталась сделать миску, а отец смеялся и говорил, что глина не любит спешки.
Мама вошла следом.
— Я хотела закрыть всё после его смерти, — сказала она. — Но не смогла.
— Почему?
— Потому что там осталось твоё первое изделие.
Она показала на дальнюю полку. Там стояла маленькая неровная чашка с отпечатком моего большого пальца у самого края.
Я провела по ней рукой.
— Ты сохранила её все эти годы?
— Сохранила. Как сохраняла наши субботы.
Мы долго стояли молча, но это молчание не было пустым. В нём помещались рынок, недоеденные чуррос, её дрожащие пальцы, мои взгляды на часы и все разговоры, которые я откладывала на потом.
Потом я сказала:
— Мастерскую мы не будем продавать.
— Я не просила тебя её спасать.
— Я и не спасаю. Я хочу открыть её по субботам.
Мама нахмурилась.
— Ты даже не умеешь работать с глиной.
— Значит, будешь учить.
— А если мне станет плохо?
— Тогда мы остановимся. Не побежим. Не будем делать вид, что всё нормально.
Она посмотрела на моё лицо, словно проверяла, не обещаю ли я очередную красивую вещь, которую нарушу через неделю.
— А рынок? — спросила она.
— Останется. Но после рынка мы будем приезжать сюда. Ты выберешь рыбу, поспоришь с продавцом, выпьешь кофе и скажешь мне, что я неправильно держу глину.
— Ты неправильно держишь глину уже сейчас.
— Вот видишь. Ничего не меняется.
Она улыбнулась, но улыбка быстро стала влажной. Я обняла её осторожно, боясь причинить боль плечу.
Через несколько дней мы оформили лечение и договорились о переезде мамы в небольшой дом с медицинским наблюдением. Она сама выбрала комнату с полкой для книг и попросила оставить ей субботы свободными. Мастерскую мы не превратили в семейный музей. Мама начала проводить там занятия для соседских детей, а я стала помогать с заказами и расчётами.
Иногда она всё ещё говорила:
— Елена, не бросай свои дела ради меня.
И я отвечала:
— Я не бросаю. Я выбираю.
В следующую субботу мы снова пришли на рынок. Мама долго выбирала мандарины, хотя продавец уверял, что все одинаковые.
— Не торопись, — сказала я.
Она подняла брови.
— Это я должна тебе сказать.
В кафе мы заказали одну порцию чуррос. Официант принёс две, потому что уже знал нас.
Мама отломила кусочек, обмакнула его в сахар и вдруг протянула мне чашку с неровным краем — ту самую, из мастерской.
— Забери её домой, — сказала она.
— Почему?
— Чтобы в следующий раз ты пришла не как дочь, которая боится опоздать, а как человек, которому есть что принести обратно.
Я положила чашку между нами. В её дне остался след от старой глины, а на внутренней стенке — мой детский отпечаток.
За окном продавец снова начал спорить с покупателем о цене рыбы. Мама тут же поднялась со стула.
— Пойдём, я покажу ему, как правильно торговаться.
Я взяла её под руку.
— Только медленно.
— Только не командуй.
Мы вышли к прилавкам, и мама, сжимая мою ладонь, громко сказала продавцу:
— За такую рыбу я заплачу, но сначала выслушайте, почему вы неправы.
Пропустили начало?
