ЧАСТЬ 4
Я не успела спросить.
В зал вошли двое сотрудников службы спасения, и Мирьям сразу отступила к стене. Но я уже смотрела только на Томаса.
— Какие таблетки? — спросила я.
Он не ответил.
Доктор Мендоса держал телефон у уха и слушал новые данные лаборатории. На его лице не было ни гнева, ни жалости. Только усталость человека, который слишком часто видел, как близкие люди лгут друг другу до последнего вздоха.
— Название препарата? — спросил он в трубку.
Потом побледнел.
— Понял. Пришлите заключение в электронном виде и сохраните все образцы.
Я шагнула к Томасу.
— Что ты прятал?
— Клара, сейчас не время.
— Наши дети умерли два дня назад. Если сейчас не время, то когда?
Мирьям резко рассмеялась.
— Он принимал таблетки от бессонницы. После аварии. Ты разве не знала?
Я знала, что Томас плохо спит. Знала, что он иногда запирается в ванной. Знала, что утром у него дрожат пальцы. Но он называл это усталостью и никогда не показывал мне упаковку.
— Какие таблетки?
Томас посмотрел на мать.
— Замолчи.
— Она должна знать, — сказала Мирьям. — Пусть знает, с каким человеком прожила восемь лет.
Доктор Мендоса отложил телефон.
— В крови Матео нашли следы препарата, который Томас получал по рецепту после аварии. В обычной дозе он не смертелен. Но вместе с веществом из бутылочки усиливает угнетение дыхания.
Я почувствовала, как колени становятся мягкими.
— Ты положил свои таблетки в детскую смесь?
— Нет! — Томас резко поднял голову. — Я бы никогда…
Он осёкся.
Я вспомнила последнюю ночь. Около полуночи Томас вошёл в детскую. Я тогда лежала с Эмилией и пыталась укачать её. Он сказал, что проверит близнецов. Через десять минут вышел и бросил что-то в верхний ящик комода.
Я решила, что это его ключи.
— Ты был в детской после матери, — сказала я.
— Да. Но дети уже спали.
— Что ты взял из ящика?
Он сжал кулаки.
— Мою упаковку. Я искал таблетки. Думал, что оставил их там.
— И нашёл?
Томас посмотрел на белые гробы.
— Нет.
Мирьям закрыла лицо ладонью.
Сотрудник службы спасения подошёл к ней.
— Отдайте сумку.
— Вы не понимаете, — прошептала она. — Я хотела только, чтобы Клара ушла. Томас сказал, что без неё сможет продать дом и закрыть долги. Он сказал, что дети всё равно застрахованы.
Я медленно повернулась к мужу.
— Ты сказал ей это?
— Я был в отчаянии.
— Ты сказал, что без меня сможешь продать дом?
— Я не думал, что она зайдёт так далеко.
Вот чего он хотел на самом деле. Не смерти детей. Не моей смерти. Он хотел, чтобы я исчезла из дома, чтобы страховая выплата закрыла долги, а мать помогла ему избавиться от «проблемы». Для него мы были не семьёй, а цепочкой препятствий, которую можно было убрать по одному.
Но оставался вопрос о таблетках.
Доктор Мендоса присел рядом со мной.
— Клара, лаборатория считает, что Мирьям добавила порошок. Но второе вещество могло попасть в бутылочки случайно или через человека, который позже брал их в руки. Это важно для заключения.
Томас прошептал:
— Я не трогал бутылочки.
Эмилия вдруг выскользнула из-за моей спины.
— Папа трогал одну.
Томас застыл.
— Когда?
— Ночью. Я проснулась пить воду. Ты стоял у кроватки Матео и держал белую бутылочку. Потом сказал мне идти спать.
Я закрыла глаза.
Эмилия не обвиняла. Она просто рассказывала. Именно поэтому её слова звучали страшнее любого крика.
Томас опустился на стул.
— Я взял её, потому что Матео плакал. Я хотел проверить, осталась ли смесь. Я не добавлял таблетку. Клянусь.
Доктор Мендоса посмотрел на него.
— Ваша упаковка найдена в верхнем ящике комода. На двух таблетках отсутствуют части. Если вы не принимали их в ту ночь, кому вы их отдавали?
Томас поднял взгляд на Мирьям.
Она медленно сняла золотую брошь. Под застёжкой был спрятан крошечный пластиковый пакет.
— Я взяла их у него, — сказала она. — Он спал после вина. Я хотела усилить порошок, чтобы дети не проснулись, пока Клара будет в ванной.
Томас смотрел на неё, будто видел впервые.
— Ты украла мои таблетки?
— Ты сам сказал, что они должны уснуть.
— Я говорил, что Клара должна уснуть! — сорвался он. — Я хотел, чтобы она подписала бумаги утром и уехала к сестре. Я не хотел убивать детей!
В зале снова стало тихо.
Теперь я знала всё.
Томас не планировал убийство, но придумал ловушку. Мирьям превратила её в преступление. А мальчики оказались между его трусостью и её жестокостью.
Сотрудники службы спасения забрали коробку, пакет и сумку. Мирьям пыталась говорить, что спасала сына, но никто уже не слушал её объяснений.
Томас не сопротивлялся. Он только попросил подойти к гробам.
Я встала перед ним.
— Нет.
— Клара, я хочу попрощаться.
— Ты уже попрощался, когда решил, что нашу семью можно обменять на деньги.
Он заплакал. Не громко. Без красивых слов. Просто сжал ладони и уставился на маленький деревянный медальон с буквой «М».
— Я любил их.
— Любовь не отменяет того, что ты сделал.
— Я не знал, как выбраться.
— А выбрал самый простой путь. Только не тот, который думал.
Доктор Мендоса подошёл ко мне с папкой.
— Клара, понадобится ваше заявление и подтверждение для страховой. Выплату нельзя оформить без согласия обоих родителей.
Я посмотрела на Томаса.
— Выплата не достанется ему.
— Клара…
— Дом тоже не будет продан.
Я достала из сумки папку, которую утром передала мне нотариус. Ещё до похорон я не знала, зачем она нужна. Теперь знала.
Мой отец оставил мне долю в доме, записанную отдельно от супруга. Томас много раз просил переоформить её, чтобы получить кредит. Я отказывалась. Именно поэтому он привлёк Мирьям: без моего согласия банк не мог забрать дом.
— Я подам на развод, — сказала я. — Эмилия останется со мной. Деньги страховки пойдут на её лечение и на фонд, который поможет семьям с младенцами, если страховая это одобрит.
Томас уставился на меня.
— Ты отдашь деньги?
— Я не буду превращать смерть мальчиков в награду за твой план.
В тот день Мирьям увели из ритуального зала. Томас пошёл следом, но перед выходом остановился.
— Клара.
Я не ответила.
— Скажи Эмилии, что я не хотел этого.
Я посмотрела на нашу дочь. Она стояла у отца Хоакина и держала в руках две маленькие бумажные звезды, вырезанные для братьев.
— Скажи ей сам, когда научишься говорить правду без чужой угрозы за спиной.
Он кивнул и ушёл.
Но история не закончилась в тот день.
Вечером доктор Мендоса позвонил мне из клиники. Он сказал, что нашёл в журнале выдачи лекарств подпись Томаса под строкой, где числились украденные таблетки. Подпись была поставлена за три дня до смерти детей.
Томас пытался скрыть не только долги. Он заранее собирал лекарства.
Мирьям действовала руками, но мысль принадлежала ему.
На следующий день он признался полностью. Не ради меня. Не ради прощения. Он понял, что на каждой новой лжи погибнет окончательно и он сам.
Я выслушала его признание в кабинете нотариуса, пока Эмилия рисовала рядом двух мальчиков с одинаковыми жёлтыми шапками.
— Я не могу вернуть их, — сказал Томас.
— Нет.
— Я могу отдать дом.
— Дом не вернёт их.
— Могу выплатить всё, что должен.
— Долги тоже не вернут их.
Он положил на стол связку ключей от клиники.
— Я подпишу отказ от своей доли. Всё продам и перечислю деньги на счёт Эмилии.
Я посмотрела на связку. На одном ключе висела маленькая медная пластинка с выцарапанным номером кабинета. Я видела её сотни раз, но никогда не думала, что однажды она станет единственным честным поступком Томаса.
— Сделай это не для меня, — сказала я. — Сделай потому, что Матео и Сантьяго не должны остаться последней ценой твоего страха.
Он подписал.
Мирьям тоже лишилась всего, что пыталась сохранить. Сын отказался оплачивать её защиту. Дом перешёл под управление нотариуса, а её имя исчезло из семейных документов. Она просила увидеть Эмилию, но я не согласилась. Не из мести. Дочь больше не должна была доказывать взрослым то, что они и так знали.
Через несколько дней я принесла в маленькую часовню две деревянные подвески. Одну с буквой «М», вторую с буквой «С». Отец Хоакин повесил их рядом на ветку оливы у алтаря.
Эмилия долго стояла перед ними.
— Мама, а если я забуду их голоса?
Я присела рядом.
— Тогда я расскажу тебе о них столько раз, сколько понадобится.
— А если я забуду, как они пахли?
Я достала из кармана крошечный флакончик с запахом детского крема, который сохранила из комнаты близнецов.
— Тогда мы вспомним вместе.
Она прижалась ко мне, а потом положила под подвески свои бумажные звёзды.
На обратной стороне одной было написано неровными буквами: «Матео». На другой: «Сантьяго».
Эмилия посмотрела на меня.
— Папа правда хотел, чтобы они уснули навсегда?
Я не стала лгать.
— Он хотел спрятать правду. А бабушка сделала так, что правда стала смертью.
Дочь кивнула, будто поняла больше, чем могла объяснить.
Потом взяла деревянный медальон с буквой «М» и положила его рядом со второй подвеской.
— Тогда пусть они теперь будут вместе.
Под пальцами Эмилии дерево тихо стукнулось о дерево.
И в часовне впервые прозвучали не плач и не оправдание, а два маленьких имени, сказанные вслух.
Пропустили начало?
