ЧАСТЬ 4
Я прижала телефон к уху и переспросила:
— Вы сказали, ждать нельзя?
— Давление резко поднялось, — ответила дежурная врач. — Мы готовим операционную. Приезжайте немедленно.
Вокруг меня снова зашумел зал, но теперь этот шум казался далёким. Восемь месяцев я представляла себе рождение дочери: белая палата, рука Итана в моей руке, его растерянная улыбка. Я даже положила в сумку маленькую ленту цвета сливок, которую связала сама.
Теперь я поняла, что представляла рядом не человека, а надежду.
— Елена, — сказал Итан, подходя ко мне. — Я поеду с тобой.
— Нет.
Он остановился.
— Это моя дочь.
— Ты вспомнил об этом только сейчас?
Его лицо дёрнулось.
— Я был в ярости. Я наговорил лишнего.
— Ты репетировал эти слова перед зеркалом, Итан. Не называй это яростью.
Маргарет подошла ко мне и протянула пальто. На её пальцах дрожало тонкое золотое кольцо.
— Я отвезу тебя, — сказала она.
Итан резко повернулся к ней.
— Мама, ты тоже против меня?
— Я против того, чтобы ты снова превратил чужую боль в ступеньку для себя.
У кулис Ванесса стояла неподвижно. Беляев уже собрал документы, а директор финансового отдела объяснял сотрудникам, что счета будут заморожены до внутренней проверки.
— Елена, — окликнула меня Ванесса.
Я обернулась.
Она сняла с шеи тонкий кулон и сжала его в ладони.
— Я не знала, что ты председатель.
— Но ты знала, что он женат.
— Знала.
— И знала, что деньги компании уходят на вашу квартиру.
Ванесса отвела взгляд.
— Я думала, он всё оформит. Он говорил, что вы давно расстались.
— Ты верила словам, потому что они были удобнее правды.
Она кивнула. В её глазах впервые не было кокетства, только страх перед тем, что останется после Итана.
— Я отдам всё, что у меня есть, — прошептала она. — Квартиру, машину, украшения.
— Отдашь не мне. Отдашь финансовому отделу. И подпишешь правдивое объяснение.
Она согласилась сразу.
Это был первый поступок за весь вечер, который нельзя было принять за игру.
В машине Маргарет села за руль. Дождь хлестал по лобовому стеклу, дворники работали рывками. Я держала ладонь на животе и чувствовала, как дочь слабо шевелится.
— Ты знала всё? — спросила я.
— Не всё, — ответила Маргарет. — Моя мать оставила твоей матери долю в компании. После её смерти право голоса перешло к тебе. Я подписала соглашение о тайне, потому что попросила тебя дать Итану шанс.
— Почему?
— Потому что он был моим сыном. Я думала, что ответственность можно вырастить рядом с сильным человеком.
Я усмехнулась без радости.
— А если сильный человек устал?
Маргарет крепче сжала руль.
— Тогда он должен перестать быть чьим-то спасательным кругом.
У входа в клинику Итан уже стоял под навесом. Он приехал раньше нас на другой машине. На его белой рубашке виднелось пятно от разбитого бокала.
— Елена, прошу, — сказал он. — Я подпишу всё. Верну деньги. Откажусь от должности. Только дай мне быть рядом.
У меня схватило живот.
— Сейчас мне нужен врач, а не человек, который торгуется своей ролью отца.
— Я люблю тебя.
— Любовь не выставляет беременную женщину на посмешище ради аплодисментов.
— Я исправлю это.
— Ты не можешь исправить вечер. Ты можешь только не сделать его хуже.
Из дверей выбежала медсестра.
— Елена Морозова?
— Да.
— Идёмте. Времени мало.
Итан шагнул следом.
Маргарет встала между нами.
— Ты услышал её.
— Я её муж.
— Сегодня это не даёт тебе права войти.
Я встретилась с Итаном взглядом. Он выглядел меньше, чем час назад. Не беднее. Не несчастнее. Просто без сцены, на которой мог бы казаться важным.
— Если со мной что-то случится, — сказала я, — Беляев знает, что делать. Все документы на ребёнка и траст оформлены отдельно.
— Не говори так.
— Я говорю так, потому что три года думала обо всём одна.
Он отступил.
В операционной пахло спиртом и горячим металлом. Надо мной двигались лампы, врачи отдавали короткие команды. Я сжимала край простыни и вспоминала мамину брошь, оставшуюся в сумочке Маргарет.
— Елена, смотрите на меня, — сказала врач. — Дышите.
— Она будет в порядке?
— Мы делаем всё необходимое.
Боль пришла волной, и я закрыла глаза.
Через сорок минут в палате раздался тонкий, сердитый крик.
Моя дочь была жива.
Мне положили её на грудь. Она была крошечной, тёплой и сжимала пальцы, будто уже кому-то не доверяла.
Я плакала молча, пока врач проверяла показатели.
За стеклом коридора стоял Итан. Маргарет держала его за локоть, не позволяя войти. Между нами лежали не только двери клиники, но и тот вечер, который он сам сделал необратимым.
Беляев приехал утром. Он принёс документы и мамину брошь.
— Совет утвердил все ваши распоряжения, — сказал он. — Итан лишён должности. Его доля в компании переходит в независимый фонд для сотрудников, пострадавших от сокращений. Так было указано в соглашении вашей матери.
Я посмотрела на брошь.
— Она заранее знала, что он всё разрушит?
— Она знала, что деньги не меняют человека. Они только делают его настоящим.
Итан вошёл после разрешения врача. Он не принёс цветов. Не принёс подарков. В руках у него был один лист — подписанное обязательство передать компании всё имущество, купленное на незаконные выплаты.
— Я не прошу вернуть меня, — сказал он. — Я хочу хотя бы один раз сделать то, что должен.
Я взяла лист, прочитала и положила рядом.
— Это не искупление.
— Знаю.
— И не доказательство любви.
— Знаю.
Он посмотрел на дочь.
— Можно мне назвать её?
Я долго молчала. Потом ответила:
— Имя уже выбрано. Её зовут Вера.
Итан вздрогнул.
— Вера?
— Потому что я слишком долго верила не тому человеку. Но она не обязана носить мою ошибку. Только своё имя.
Он кивнул и отошёл к стене.
Я не простила его в тот день. И не обещала простить позже. Но позволила ему увидеть дочь через стекло — не как владельцу моей жизни, а как человеку, которому предстоит годами доказывать право называться её отцом.
Вечером Маргарет принесла мне брошь. Я приколола гранат к краю больничной рубашки, рядом с крошечной ладонью Веры.
Телефон снова завибрировал. Беляев прислал снимок нового объявления для сотрудников: «Председатель совета — Елена Морозова. Исполняющий обязанности директора — Антон Беляев».
Я посмотрела на экран, потом на дочь.
Вера открыла глаза и ухватилась за красный камень броши.
— Осторожно, маленькая, — прошептала я. — Это не украшение. Это память о том, как твоя мама однажды перестала стоять у дальней стены.
Пропустили начало?
