ЧАСТЬ 4
Я перечитал дату трижды.
Серов следил за моим лицом и улыбался краем рта.
— Вот видишь. Земля моя.
— Мама подписала это через два года после пожара?
— Твоя мать была жива. Значит, могла распоряжаться своим имуществом.
— Где она подписывала?
— В нотариальной конторе.
— При ком?
Серов пожал плечами.
— При свидетелях.
Мать попыталась подняться, но ноги её не удержали. Я подхватил её под локти. Под пальцами почувствовал тонкую ткань больничной рубашки и горячую кожу ожога.
— Сядь, мама.
— Не называй меня так, если не веришь.
— Я пока не знаю, чему верить.
Вадим рванул к Серову, но тот отступил и достал из кармана второй лист.
— Вот настоящее соглашение. Она продала участок, чтобы оплатить лечение после пожара. Деньги получила наличными.
— Врёшь, — сказал Вадим.
— Ты сам подписал долговую расписку. Не тебе рассуждать о правде.
Я посмотрел на мать.
— Ты продала землю?
Она закрыла глаза.
— Да.
Серов довольно кивнул.
— Вот и всё. Твой красивый рассказ развалился.
— Кому ты продала землю? — спросил я.
Мать ответила не ему.
— Больнице.
Серов перестал улыбаться.
Я медленно повернулся к нему.
— Больнице?
— Участок выкупил благотворительный фонд, — сказала мать. — Они хотели построить реабилитационный центр для людей после ожогов. Я отдала землю за символическую сумму, потому что иначе не могла оплатить лечение и проживание.
Серов резко ударил ладонью по столу.
— Ты обещала, что никому не покажешь договор!
Эти слова повисли в комнате.
Мать подняла голову.
— Вот почему я сохранила его.
Серов понял ошибку слишком поздно.
Вадим выхватил бумаги со стола.
— Здесь две даты, — сказал он. — В договоре указано, что участок передан фонду. А твоя бумага составлена позже и касается только сарая, которого уже не существовало.
— Замолчи!
— Ты хотел получить всю землю, — продолжил Вадим. — Но она оставила тебе развалины.
Серов бросился к коробке. Я перехватил его руку. Он был сильнее, но я держал не только его запястье, а всё, что десять лет носил внутри.
— Ты пришёл за бумагами, — сказал я. — Значит, боялся их.
— Они ничего не стоят!
— Тогда почему ты сжёг дом?
Он дёрнулся.
— Чтобы напугать твою мать.
— А потом преследовал её?
— Она не имела права прятать документы.
Мать поднялась. Её колени дрожали, но голос стал твёрдым.
— Я имела право сохранить хоть что-то для сына.
Серов смотрел на неё, потом на меня. Вадим уже звонил в фонд, который упоминался в договоре. Он включил громкую связь.
— Это Дмитрий Олексий? — спросил женский голос. — Мы получили копии документов. Наш директор выезжает. Если подпись под вашим договором подлинная, земля действительно принадлежит фонду.
Серов побледнел.
— Вы не понимаете, с кем связываетесь.
— Понимаем, — ответил я. — Именно поэтому ты так торопился.
Он отступил к выходу.
— Твоя мать всё равно лгала тебе десять лет.
Я посмотрел на неё.
Она не стала оправдываться.
— Лгала, — сказала она. — Каждый день. И каждый день думала, что ты живёшь далеко от опасности.
Эта честность оказалась тяжелее всех объяснений.
Серов ушёл, но на этом всё не закончилось. Утром мы отвезли мать в городскую больницу. Врач сказал, что ожоги и сердце слишком долго оставались без нормального лечения.
В коридоре пахло хлоркой. Я сидел рядом с её кроватью и держал серебряную заколку-ключ, которую снял с её волос перед осмотром.
— Почему ты не нашла меня? — спросил я.
— Нашла.
Я поднял голову.
— Что?
— Я знала про твой первый сервис. Знала, когда ты открыл второй. Вадим присылал мне газеты и фотографии.
— Ты следила за мной?
— Гордилась тобой издалека.
— Тогда почему не пришла?
Мать посмотрела на забинтованную руку.
— Потому что рядом с твоей мастерской дважды появлялся Серов. Я решила, что безопаснее быть для тебя мёртвой.
Я сжал заколку так сильно, что край впился в ладонь.
— Ты могла хотя бы написать.
— Написала.
Она указала на папку.
— Все письма возвращались. Ты не открывал их.
В папке действительно лежали конверты. Не серые, не одинаковые — жёлтые, зелёные, с коричневыми следами от времени. На каждом стояло моё имя и адрес первой мастерской.
Я вспомнил: несколько лет назад мой управляющий выбросил пачку рекламных писем, которые пришли без обратного адреса. Я даже не спросил, что там было.
Мать отвернулась.
— Я не прошу простить меня.
— А чего просишь?
— Чтобы ты не уходил, пока я рассказываю.
Я остался.
Директор фонда приехал к вечеру. Он подтвердил, что участок принадлежит им, а договор Серова — подделка, составленная из старых копий. Серов потерял землю, за которой охотился много лет. Его люди больше не появлялись у больницы.
Вадим продал свою машину и вернул матери часть денег. Она долго не брала, но он положил конверт на тумбочку.
— Это не вернёт десять лет, — сказал он.
— Нет, — ответила она. — Но вернёт тебе возможность спать.
Он заплакал молча, отвернувшись к стене.
Через неделю фонд предложил мне открыть на месте сгоревшего дома мастерскую для обучения людей, переживших ожоги. Я почти отказался. Слишком многое было связано с этим фундаментом.
Но мать попросила привезти её туда.
Мы приехали в солнечный мартовский день. Строители уже расчистили участок. В центре будущего здания стояла металлическая табличка с именем фонда.
— Здесь будет место, где никто не спросит, почему человек стал таким, — сказала мать.
— А если спросит?
— Тогда ты ответишь.
Я достал из кармана серебряную заколку-ключ и прикрепил её к краю её платка.
— Она всё ещё тебе идёт.
Мать коснулась украшения.
— Я думала, ты выбросишь её.
— Я много чего выбросил. Восемнадцатилетнего себя, злость, письма, которые не прочитал.
— Злость нельзя выбросить.
— Можно. Если есть куда прийти.
Она посмотрела на место, где когда-то стояло крыльцо.
— Ты построишь здесь сервис?
— Не совсем.
— А что построишь?
Я развернул чертёж. На нём были гаражные ворота, учебный зал и маленькая комната с яблоней, нарисованной у стены.
— Место для тех, кому нужно снова научиться держать руль.
Мать провела пальцем по линии будущей мастерской.
— Ты всё-таки вернулся не ради мести.
— Я вернулся ради ответа.
— И получил?
Я посмотрел на обгоревшую пружину, которую всё ещё хранил в багажнике. Потом положил её в коробку с документами и закрыл крышку.
— Получил мать.
Строительный кран поднял первую балку. На металле блеснула свежая краска, а под ней рабочие оставили маленькое отверстие для серебряного ключа.
Мать взяла меня за руку и сказала:
— Дима, теперь не уходи до конца.
Я посмотрел на чертёж, на её ожог, на фундамент, который больше не был могилой, и ответил:
— Я останусь до последней балки.
Пропустили начало?
