ЧАСТЬ 4
— Потому что я этого письма не отправляла, — ответила я.
Колин стоял в центре коридора, окружённый белыми розами, недосказанными тостами и людьми, которые ещё десять минут назад пришли поздравлять нас.
Теперь никто не улыбался.
Директор пансионата попросила меня подтвердить личность. Я включила громкую связь.
— Госпожа Пейдж, в заявлении сказано, что Джун нельзя возвращать домой после сегодняшней церемонии. Там написано: «Мать эмоционально нестабильна и может передумать».
Джун вцепилась в мою ладонь.
— Мама, я не хочу туда.
— Ты туда не поедешь, — сказала я.
Колин шагнул ко мне.
— Убери телефон.
— Нет.
— Это семейное дело.
— Ты сам вынес его на подпись, в банк и в школу.
У меня в кармане лежала маленькая булавка с жемчужной головкой. Ею утром Джун закрепляла на моём шлейфе ленту, а потом забыла снять. Я крутила булавку между пальцами, чтобы руки не дрожали.
Рене уже разговаривала с банком.
— Заблокируйте любые изменения по счёту несовершеннолетней Джун. Нет, доверенность не подписывалась. Да, я передам вам оригиналы сегодня.
Колин посмотрел на неё с ненавистью.
— Ты давно всё это готовила?
— Нет, — ответила Рене. — Я просто позвонила туда, куда ты надеялся, что никто не позвонит.
Эвелин побледнела ещё сильнее.
— Колин, ты сказал, что фонд уже принадлежит тебе после брака.
— Мама, замолчи.
— Ты сказал, что Пейдж знает о пансионате.
— Я сказал, что она согласится.
Её лицо изменилось. Не от жалости ко мне. От ужаса перед тем, что сын поставил под угрозу семейную сделку.
— Ты использовал моё имя в письме компании? — спросила она.
Колин отвернулся.
В зале зашептались гости. Кто-то снял бутоньерку. Кто-то начал уводить детей к выходу.
Лорел закрыла папку.
— Церемонии не будет.
Слова прозвучали спокойно, но от них у меня подкосились колени.
Я всё ещё держала булавку, пока не почувствовала, как острая головка впилась в кожу.
— Пейдж, — сказал Колин, — ты разрушишь не только мою жизнь. Ты разрушишь жизнь Джун. Ей нужен отец.
Джун подняла лицо.
— Мне не нужен отец, который стесняется, что я рядом с мамой.
Он посмотрел на неё, и в его взгляде впервые не осталось ласковой маски.
— Ты ничего не понимаешь.
— Понимаю, — сказала она. — Ты хотел, чтобы я сама ушла.
Я встала между ними.
— Больше ты к ней не подойдёшь.
— Ты не можешь запретить мне видеть её.
— Могу. Ты не её отец, не её опекун и не её распорядитель.
В этот момент в зал вошла женщина лет пятидесяти с кожаной папкой. Я узнала её: это была Мара, старшая сестра Колина, которую он называл единственным человеком в семье, способным думать трезво.
Она остановилась у колонны и сказала:
— Я пришла вернуть тебе кое-что, Пейдж.
Колин резко повернулся.
— Мара, не вмешивайся.
Она подошла ко мне и протянула конверт с тиснением семейной компании. Конверт был кремовым, с разорванным уголком.
— Я нашла это в кабинете отца утром. Внутри копия условия сделки. Брак с тобой был нужен Колину до тридцатого числа. Но там есть пункт, которого он не упомянул.
Я достала лист.
Мара продолжила:
— Если выяснится, что он скрыл имущество супруги или использовал ребёнка для получения доступа к фонду, место управляющего переходит не ему, а тому, кто сообщит об обмане совету компании.
Колин шагнул к ней.
— Ты предаёшь брата из-за какой-то девочки?
— Нет, — сказала Мара. — Я спасаю компанию от человека, который решил, что подпись важнее живого ребёнка.
Она повернулась к гостям.
— Я уже отправила документы совету.
Колин побледнел.
Ему не досталась ни компания, ни фонд, ни свадьба, которая должна была стать его пропуском в новую жизнь. Но я видела: самое страшное для него было не это. Он потерял историю, в которой мог назвать себя спасителем.
Мы ушли не через главный вход, а через кухню, потому что Джун не хотела проходить мимо гостей. На кухне пахло ванильным тортом и горячим тестом. На металлическом столе стояли три коробки с десертами, заказанными для праздника.
Джун остановилась.
— Мама, а что будет с тортом?
Я посмотрела на коробку, где золотыми буквами было написано наше с Колином имя.
— Мы заберём его.
— Но свадьбы не будет.
— Зато будет день, в котором тебя никто не вычеркнул.
Рене расплакалась и тут же рассердилась на себя за это.
— Я сейчас позвоню твоей тёте Саре. Она сможет принять нас у себя.
— Нет, — сказала я. — Сначала мы поедем домой.
Джун крепче сжала мою руку.
— А потом?
— Потом ты сама выберешь, что наденешь. Даже если это снова будет сарафан.
Она впервые за весь день улыбнулась.
Вечером директор пансионата прислала мне копии всех документов. Поддельная подпись была не единственной проблемой. В заявлении Колин указал, что я якобы согласилась не общаться с дочерью в течение первых двух недель обучения, чтобы «адаптация прошла спокойно».
Я не стала кричать.
Я просто позвонила ему и попросила встретиться в кафе при гостинице, где он впервые сделал мне предложение.
Он пришёл без пиджака, с помятым воротником и без тех самых часов. Они лежали на столе перед ним.
— Я хочу объяснить, — сказал он.
— Объясняй.
— Мой отец поставил условие. Если я не женюсь до конца месяца и не докажу, что могу управлять активами, он отдаст место Маре.
— Поэтому ты решил жениться на женщине с фондом для ребёнка.
— Я любил тебя.
— Любовь не просит одиннадцатилетнюю девочку исчезнуть до свадебного марша.
Он опустил глаза на часы.
— Я думал, что после свадьбы всё изменится.
— Ты не думал о свадьбе. Ты думал о доступе.
Он долго молчал, потом достал из кармана ключ-карту.
— Я уже оплатил номер на месяц. Для тебя и Джун. Я хотел, чтобы вы пожили отдельно от моей семьи, пока всё уладится.
— Отдельно от твоей семьи или отдельно от тебя?
Он не ответил.
Я положила перед ним часы.
— Забери.
— Это подарок.
— Нет. Это вещь человека, которого я любила. Я больше не знаю этого человека.
Он коснулся часов, но не взял их.
— Что ты скажешь Джун?
— Правду. Что взрослый человек сделал выбор, а она в этом не виновата.
В тот же вечер Мара позвонила мне и сказала, что совет компании отстранил Колина от участия в сделке. Эвелин отправила письменное признание, что знала о пансионате и считала Джун препятствием. Она не просила прощения. Возможно, пока не умела.
Банк заблокировал доверенность. Пансионат отменил зачисление. Документы с поддельной подписью передали специалисту, который должен был установить, кто их оформил. Я не хотела превращать всё в месть. Мне нужно было только, чтобы имя Джун больше нигде не стояло рядом со словами «лишняя» и «проблема».
Через два дня мы вернулись в свадебный дом за оставшимися вещами. На стуле всё ещё висела сиреневая одежда Джун.
Она надела её сама.
Потом взяла меня за руку и повела по пустому коридору, где на полу остались крошечные кусочки засохшего крема.
— Мама, можно я всё-таки проведу тебя?
— Куда?
Джун открыла дверь маленькой комнаты, где стоял несобранный свадебный алтарь. На спинке стула лежала моя белая лента.
— Не к Колину, — сказала она. — Просто туда, где ты снова будешь моей мамой, а я — твоей дочерью.
Я опустилась перед ней на колени.
— Я никогда не переставала быть твоей мамой.
— Я знаю. Но сегодня хочу, чтобы ты услышала это от меня.
Она прикрепила к моему платью ту самую булавку с жемчужной головкой. Руки у неё больше не дрожали.
Мы прошли по коридору до окна с видом на кухню, где остывал наш ванильный торт. Никакой музыки не было. Никто не объявлял нас семьёй.
Джун просто подняла подбородок и сказала:
— Мама, пойдём домой. Я оставила там две тарелки для торта.
И я пошла за ней, пока на белой ленте под жемчужной булавкой держалась короткая надпись, которую она сама вывела фломастером: «Нас не разделили».
Пропустили начало?
