ЧАСТЬ 4
— Я не давала согласия быть вашим контактным лицом, — сказала я.
— Он назвал вас единственным человеком, который не бросит трубку, — ответила врач.
Я закрыла глаза.
Внутри всё сопротивлялось. Даниэль пытался раздавить меня чужими жалобами, подставить моё имя, вытолкнуть из собственной квартиры. Я не хотела становиться последним спасательным кругом для человека, который сам прорезал в нём дыру.
Но речь шла не о нём.
Речь шла о его матери, которая не знала, куда исчезают деньги сына и почему соседи смотрят на него так, будто он принёс в дом пожар.
— Какую сумму он должен клинике? — спросила я.
Врач назвала цифру.
Она была большой, но не такой, которую невозможно собрать всем домом.
В девять утра я пришла к Даниэлю. Он сидел на холодной скамье у клиники, сжимая в руке мятую квитанцию. На его пальцах были следы чёрной типографской краски, будто он всю ночь перебирал бумаги.
— Ты не имел права указывать мой номер, — сказала я.
Он поднял взгляд.
— Я знаю.
— Ты должен был позвонить Марине.
— Она заблокировала меня.
— После того как ты использовал её подпись.
Он опустил голову.
— Моя мать спрашивает, почему я не могу оплатить лечение. Я говорю ей, что всё решу. Каждый день говорю.
— А мне ты говорил, что решишь вопрос с квартирой.
Он болезненно усмехнулся.
— Я привык говорить людям то, что они хотят услышать.
— Нет. Ты привык заставлять людей платить за твою ложь.
Эти слова ударили его сильнее, чем я ожидала. Но я не почувствовала удовлетворения.
Из клиники вышла врач.
— Нам нужно решение до полудня.
Я достала телефон.
— Марина, приезжай. И Киру Павловну тоже попроси. Нам надо поговорить.
Через час мы сидели в маленьком кабинете с плакатом о давлении на стене. Марина принесла выписку из семейного фонда, который когда-то создал их отец. На счёте оставались деньги, но Даниэль никому о них не сказал.
— Почему? — спросила я.
Марина повернулась к брату.
— Потому что он решил, что имеет право распоряжаться ими один.
Даниэль сжал кулаки.
— Отец оставил фонд для лечения матери.
— И почему ты не воспользовался им?
— Потому что тогда пришлось бы признать, что строительная фирма рухнула из-за моих решений.
Вот чего он на самом деле боялся.
Не только долгов.
Он боялся, что мать узнает: всё, что он обещал ей после смерти отца, держалось на чужих подписях и новых долгах.
Марина потребовала доступ к счетам. Даниэль отказался.
— Если я подпишу, я потеряю контроль над всем.
— Ты уже потерял контроль, — сказала я. — Осталось решить, потеряешь ли ты ещё и мать.
Он долго смотрел на бумаги.
Потом поставил подпись.
Деньги из фонда покрыли лечение. Остатка хватило на оплату долгов клинике, но не на комиссию, которую Даниэль рассчитывал получить за продажу дома. Его сделка исчезла окончательно.
В тот же день владелец здания приехал на собрание жильцов. Он был невысоким мужчиной с портфелем, из которого торчала пачка новых договоров.
— Я не знал о способе, которым вас пытались склонить к продаже, — сказал он. — Предложение о продаже всего ряда квартир отменено. Ваша квартира остаётся вашей. Если когда-нибудь захотите продать, цена будет рыночной и без посредников.
— А жалобы? — спросила Кира.
Управляющий положил на стол заявление об увольнении.
— Я ухожу сегодня.
Виктор тихо кашлянул.
— И записи по уборке двора передайте новому управляющему.
— Передам.
Даниэль всё это время стоял у стены. Он выглядел не побеждённым, а уменьшившимся. Будто из него вышел воздух, которым он годами надувал собственную важность.
Он подошёл ко мне после собрания.
— Я возмещу полотенце и чехол кресла.
— Возместишь.
— И установлю на своём балконе закрытую ёмкость для отходов.
— Сам установишь.
— И подпишу заявление, что жалобы на тебя были ложными.
Я посмотрела ему прямо в лицо.
— Подпишешь не для меня. Для каждого, кому ты показывал мои записи.
— Понимаю.
Я не сказала, что простила его.
Он не просил прощения.
Вечером Марина принесла мне новый чехол для кресла. Не дорогой, но крепкий, с маленькими жёлтыми лимонами по краю. Она поставила его на сиденье и задержала руки на ткани.
— Спасибо, что не бросили нас, — сказала она.
— Я не делала это ради Даниэля.
— Знаю.
Через неделю Кира Павловна принесла мне копию окончательного заявления. Внизу стояли подписи Даниэля, Марины, Виктора и владельца дома.
Рядом лежала жестяная коробка. Внутри оставался один использованный чайный пакетик — тот самый, что упал на поднос в последнее утро.
Я хотела выбросить его, но Кира остановила меня.
— Оставьте.
— Зачем?
— Чтобы помнить не о нём. О том утре, когда вы перестали отвечать на чужих условиях.
Я убрала пакетик обратно.
Через несколько дней Даниэль пришёл ко мне с квитанцией из клиники и фотографией установленного контейнера. Он не вошёл на балкон. Просто показал снимок через стекло.
— Мать спрашивала о вас, — сказал он.
— Что ты ей ответил?
— Что вы сохранили ей лечение, но не обязаны сохранять меня.
Я долго смотрела на него.
— Это первый честный ответ, который я от тебя слышу.
Он кивнул и ушёл.
На следующем собрании жильцы выбрали нового управляющего. Им стала Кира Павловна. Она поставила возле доски объявлений прозрачный контейнер для обращений, а под ним прикрепила лист с одной строкой: «Факты не должны падать с чужого балкона».
Я оставила жестяную коробку у себя.
В ней больше не было пакетиков.
Только копия заявления, фотографии испорченного полотенца и жёлтая квитанция из клиники, на которой рядом с суммой стояла подпись Даниэля.
А утром, когда над перилами четвёртого этажа показалась его рука, я услышала:
— Ирина, я принёс вам чай. В чашке.
Пропустили начало?
