ЧАСТЬ 4
…а на компанию, где Марина владела контрольной долей.
Кирилл застыл у стены.
Он думал, что спасает себя, забирая мои деньги. На самом деле всё это время он распоряжался не своим имуществом.
Я узнала об этом уже после операции, когда проснулась в палате интенсивного наблюдения. Во рту пересохло, живот был туго перевязан, а рядом мерно мигали четыре зелёных индикатора.
Четыре ребёнка жили.
Я не сразу повернула голову. Мне было страшно увидеть пустые места, страшно услышать осторожное «мы сделали всё возможное». Но медсестра заметила, что я открыла глаза, и улыбнулась.
— Все четверо в отделении для новорождённых. Дышат сами, хотя пока помогают аппаратами.
Я заплакала так тихо, что сначала сама не поняла, плачу ли вообще.
— А Кирилл?
— Ждёт у поста. Елена Викторовна не разрешает ему войти.
— Алина?
Медсестра помедлила.
— Её перевели в обычную палату. Операцию отменили. Она написала объяснение.
Я закрыла глаза и вспомнила её голос по телефону. В нём не было торжества любовницы. Только паника женщины, которая поняла, что тоже стала частью чужого расчёта.
Через час ко мне пришёл Павел. Он положил на стол папку, перевязанную широкой жёлтой лентой. Это была не больничная деталь: такой лентой Светлана помечала документы, которые нельзя уносить из архива.
— Я принёс копии, — сказал он. — Оригиналы останутся здесь.
— Расскажите всё.
Он раскрыл первую страницу.
Кирилл действительно вошёл в служебный терминал в 14:12. Тамара Сергеевна стояла рядом. Он использовал мой номер пациента, который нашёл в телефоне, и подтвердил, что я якобы добровольно отказываюсь от госпитализации.
Но это была только половина истории.
Вторая половина лежала в бухгалтерском приложении к форме. Кирилл указал банковский счёт для возврата депозита. Счёт принадлежал не ему и не больнице. Он был открыт на фирму «Северный берег», которой я владела на шестьдесят процентов после смерти отца.
Я почувствовала холод в пальцах.
— Он знал о доле?
— Знал, — ответил Павел. — И ваша бухгалтер Ольга прислала письмо. Кирилл несколько недель пытался получить доступ к корпоративному счёту. Вчера банк отказал. Сегодня он решил забрать деньги через возврат медицинского депозита.
Моя боль была почти физической, но не от шва.
Я вспомнила, как Кирилл просил меня подписать «обычные бумаги для налоговой», когда я уже не могла долго сидеть. Как раздражался, если я задавала вопросы. Как повторял, что после рождения детей всё станет проще.
Он не просто хотел палату для Алины.
Он хотел, чтобы я исчезла из документов раньше, чем успею заметить, что исчезают мои деньги.
Дверь открылась. На пороге стояла Елена Викторовна.
— Можно позвать Алину? — спросила я.
Доктор удивилась, но кивнула.
Через несколько минут Алина вошла, бледная, в больничной накидке. На её запястье был такой же пластиковый браслет, как у меня. Она держала его двумя пальцами, будто боялась прикоснуться к коже.
— Я не знала про деньги, — сказала она сразу.
— Но знала про меня.
Она опустила глаза.
— Я знала, что он женат. Он говорил, что вы живёте как чужие. Что дети были вашей идеей, а он только выполняет обязанность.
— И ты поверила?
— Я хотела поверить.
В её руках дрогнула застёжка браслета.
— Он обещал оплатить мою операцию и помочь снять квартиру. Потом сказал, что у вас истерика и вы сами отказались от лечения. Когда я увидела, как вы стоите у лифта… я поняла, что он врёт. Но испугалась.
— И всё-таки заговорила.
— Потому что услышала врача. Она сказала, что вашим детям может не хватить времени.
Я долго смотрела на неё. Мне хотелось ненавидеть Алину, потому что ненависть проще боли. Но передо мной сидела не победительница, забравшая мою палату. Передо мной была женщина, которую Кирилл тоже использовал — только не так жестоко и не с такими последствиями.
— Ты подпишешь объяснение? — спросила я.
— Да.
— И вернёшь больнице все бумаги, которые он тебе передал?
— Всё.
— Тогда уходи. Но не ради него. Ради того, чтобы больше не позволить ему говорить за тебя.
Алина кивнула и вышла, прижимая руки к груди.
Вечером Кирилл попросил меня о разговоре. Елена Викторовна вошла первой и осталась у стены. Павел встал у двери. Я не хотела оставаться с ним наедине.
Он выглядел старше, чем утром. На манжете его рубашки темнело пятно моей крови.
— Я могу всё вернуть, — сказал он.
— Ты не можешь вернуть мне сегодняшний день.
— Я испугался.
— Ты испугался долгов и решил, что мной можно рискнуть.
— Я любил тебя.
— Любовь не подделывает подпись беременной женщины.
Он посмотрел на папку с жёлтой лентой.
— Ты собираешься уничтожить меня?
— Нет. Я собираюсь отменить доверенность, которую ты получил под видом налоговых документов, и передать бухгалтерии распоряжение заблокировать твой доступ.
— Марина…
— И ещё я расторгну наш брак после того, как врачи разрешат мне заниматься бумагами. Не потому, что ты выбрал другую. Потому что ты выбрал себя, когда рядом со мной переставал биться один из наших детей.
У него задрожала нижняя губа.
— Дай мне увидеть их.
Я посмотрела на него и впервые подумала не о том, что он заслужил, а о том, что заслужили дети.
— Ты увидишь их не как хозяин моей жизни. Только как отец. По правилам отделения, в присутствии медсестры и после того, как подпишешь отказ от любых решений за меня.
— Ты ставишь мне условия?
— Я защищаю детей.
Елена Викторовна положила перед ним лист.
Кирилл прочитал его, взял ручку и остановился.
— А если я не подпишу?
— Тогда не увидишь их, пока я не смогу сама дать разрешение.
Он поставил подпись.
Чернила расплылись на бумаге от его влажных пальцев.
Через два дня я впервые увидела малышей. Их привезли по одному, в прозрачных люльках, потому что одновременно всех поднести было нельзя. У каждого был свой номер, свой слабый звук, свой крошечный кулак.
Кирилл стоял у стены и не прикасался к ним.
— Это Миша, — сказала я. — Это Лида. Это Соня. А это Петя.
Он кивнул, будто запоминал не имена, а последствия собственных решений.
— Можно мне взять одного?
Я позвала медсестру.
Она вложила ему в руки Петю, самого маленького. Кирилл держал его неловко, с поднятыми локтями.
Малыш открыл рот и тихо закашлялся.
— Поддерживай шею, — сказала я.
Кирилл испуганно посмотрел на меня.
— Я боюсь его уронить.
— Тогда слушай, когда тебе говорят.
Он поправил ладонь. Петя перестал кашлять.
У двери стояла Тамара Сергеевна. Ей не разрешили войти, но она всё равно пришла. В руке она держала мою сумку. На её лице не осталось прежней уверенности.
— Марина, я хотела объяснить…
— Объяснять будете бухгалтерии и врачам.
— Я мать Кирилла.
— А я мать этих детей.
Она посмотрела на люльки, потом на жёлтую ленту в папке.
— Ты всё разрушишь.
Я ответила спокойно:
— Нет. Вы разрушили то, что я пыталась сохранить. Я просто не дам вам назвать это моей виной.
После её ухода я попросила Светлану принести форму, которую Кирилл подделал. Не для мести. Мне нужно было увидеть собственную фамилию рядом с чужой подписью и поставить рядом настоящую.
Я написала короткое заявление: все медицинские решения по мне и детям принимаю только я.
Внизу поставила дату.
Потом попросила вложить туда лист с четырьмя именами.
Когда медсестра принесла детей на следующий осмотр, их люльки выстроились у моей кровати маленьким прозрачным рядом. Кирилл стоял за стеклом, а я держала в руке документ, который он пытался украсть вместе с моей волей.
Петя первым сжал мой палец.
И на этот раз за него никто не подписывался.
Пропустили начало?
