ЧАСТЬ 4
На следующий день мы приехали в поместье ещё до рассвета.
Дорога была мокрой, гравий хрустел под колёсами. На воротах висела новая табличка с названием фонда Кроу, прикрученная поверх старой медной эмблемы Хейлов.
Эмма сидела на заднем сиденье и держала плюшевого зайца обеими руками.
— Мы идём к бабушке? — спросила она.
— Нет, — ответила я. — Мы идём забрать документы.
Даниэль посмотрел на меня через зеркало.
— И дом.
Я кивнула, но не почувствовала победы.
Перед главным входом стояли три машины. У крыльца ждали сенатор Кроу, его помощник, Вивиан и Беатрис. На каменных ступенях лежали папки, связанные красной лентой.
Кроу улыбнулся слишком спокойно.
— Мара, я надеялся поговорить без семейной сцены.
— Вы купили дом, который вам не принадлежал.
— Я перечислил деньги по документам, представленным вашей сестрой.
— На счёт моей компании.
Его помощник открыл рот, но Кроу остановил его взглядом.
— Именно поэтому нам нужно договориться.
Вивиан шагнула вперёд.
— Ты можешь сохранить дом, если вернёшь фонду деньги.
— Какие деньги?
Беатрис побледнела.
— Те, что мы получили вчера.
Я посмотрела на неё.
— Вы уже получили оплату?
— Только аванс, — быстро сказала Вивиан. — Двести тысяч. Мы собирались вернуть их после сделки.
Даниэль усмехнулся без радости.
— После сделки, которую нельзя провести.
Эллиот достал из портфеля уведомление.
— Регистрация приостановлена. Передача права выкупа вступает в силу сегодня. Мара становится законным владельцем поместья через компанию.
Кроу нахмурился.
— Вы понимаете, что это политически чувствительный вопрос?
— Для меня это вопрос поддельной доверенности и денег, которые ушли со счёта без разрешения, — ответил Эллиот.
Я повернулась к Беатрис.
— Кто перевёл деньги?
Она молчала.
Вивиан схватила её за локоть.
— Не смей перекладывать это на меня.
Беатрис резко отдёрнула руку.
— Ты сама сказала, что всё уже согласовано!
— Я сказала, что Мара не станет спорить.
— Ты сказала, что подпись можно поставить позже.
Кроу медленно повернул голову к Вивиан.
— Вы уверяли меня, что у вас есть согласие владельца.
— Оно будет.
— Его не будет, — сказала я.
Из кармана я достала копию старого соглашения с медной печатью. Бумага была тонкой, края потемнели от времени, но подпись матери оставалась чёткой.
Вивиан отступила.
— Отец не мог оставить тебе дом.
— Он оставил не дом. Он оставил условие, которое ты сама приняла, когда подписывала первый договор.
— Я не понимала, что подписываю.
— Ты была взрослой женщиной, владелицей поместья и матерью двух дочерей.
Эмма вдруг потянула меня за пальто.
— Мама, можно я покажу зайчика?
Я наклонилась к ней.
— Конечно.
Она вынула игрушку из рюкзака. На её ухе висела маленькая тканевая заплатка в форме лимона. Даниэль зашил её ночью, когда проверял передатчик.
Кроу смотрел на зайца, затем на меня.
— Вы записывали вчерашний разговор?
— Передатчик сохранил сигнал тревоги и местоположение. Запись сделала камера в столовой, которую установил охранный подрядчик фонда. Она уже была включена до вашего приезда.
Помощник сенатора побледнел.
— Камера фонда?
— Вы установили её, чтобы контролировать помещение перед продажей, — сказал Эллиот. — И сами оставили в архиве всё, что произошло за столом.
Я не собиралась использовать запись как ловушку. Мне было достаточно медицинского заключения, свидетельства миссис Линд и документов. Но Кроу понял: его люди зафиксировали не только удар по Эмме, но и разговор о поддельной доверенности.
Он снял перчатку и протёр пальцы платком.
— Сделка прекращается, — сказал он Вивиан.
— Вы не можете так со мной!
— Могу. Я не покупаю семейную драму вместе с уголовным риском.
Беатрис посмотрела на мать.
— Ты сказала, что у тебя всё под контролем.
Вивиан ударила ладонью по папке.
— Если бы ты не полезла к этой доверенности, мы бы уже получили деньги!
— Ты сама попросила меня её подписать!
Эллиот спокойно закрыл папку.
— Спасибо. Этого достаточно.
Вивиан поняла, что произошло, и бросилась к нему.
— Вы не можете забрать у меня мой дом!
— Можем, — сказал он. — Потому что вы сами передали право выкупа человеку, которого годами заставляли оплачивать ваши долги.
Она повернулась ко мне.
В её лице впервые появилась не злость, а настоящий страх.
— Мара, ты ведь не станешь выселять нас.
Я долго смотрела на женщину, которая когда-то заплетала мне волосы перед школой, а потом научилась измерять мою любовь суммами переводов.
— Я не стану делать то, что сделала бы ты. У вас есть тридцать дней, чтобы вывезти личные вещи.
Беатрис задохнулась.
— Ты оставишь нас без дома?
— Я оставлю вам возможность уйти из него без унижения.
— После всего, что мы для тебя сделали?
Я посмотрела на Эмму.
— После всего, что вы сделали с ней, я могла бы не оставлять вам даже этой возможности.
Мать опустила глаза на маленькую красную отметину у волос Эммы. Пальцы у неё задрожали.
— Я… не хотела причинить ей боль.
— Но причинила.
— Я испугалась, что она разрушит яйцо.
— Это была игрушка.
— Для меня это был дом.
В её голосе впервые прозвучала не власть, а усталость. Я почти пожалела её. Почти.
Потом миссис Линд, стоявшая у колонны, тихо сказала:
— Вивиан, ваш муж оставил дом Мара не из-за денег. Он знал, что вы однажды начнёте продавать людей вместе с мебелью.
Мать закрыла лицо ладонью.
Я не ожидала этих слов.
— Вы знали, что он так думал?
— Он сказал мне перед смертью: «Если Мара когда-нибудь перестанет просить разрешения быть дочерью, передайте ей папку».
Эллиот поставил зелёную папку на каменный парапет.
— Там ещё один документ.
Я открыла её.
Внутри лежало письмо отца, написанное неровным почерком. Он не обвинял Вивиан. Не называл её жестокой. Только просил меня не путать сохранение дома с сохранением семьи.
Я прочитала письмо до конца и сложила лист.
Даниэль взял меня за руку.
— Ты можешь продать поместье.
Я посмотрела на окна столовой, где вчера Эмма упала на пол.
— Нет.
— Оставишь его себе?
— Не себе.
В тот же день я распорядилась переоборудовать западное крыло в кризисный центр для матерей с детьми. Миссис Линд согласилась вести архив семейных документов и стала первым человеком, которому я предложила официальную работу. Этим домом должны были пользоваться те, кому негде было попросить защиты, а не те, кто называл жестокость традицией.
Вивиан и Беатрис уехали в конце месяца. Они забрали мебель из голубой гостиной, фарфоровые тарелки и портрет прадеда. Золотое пасхальное яйцо Вивиан оставила.
Я нашла его под столом.
На фольге осталась вмятина от детской ладони.
Эмма принесла его в новую комнату и поставила на полку рядом с плюшевым зайцем.
— Теперь оно моё? — спросила она.
— Нет, — сказала я. — Теперь оно ничьё. Поэтому его можно не бояться.
Она подумала и кивнула.
Через неделю я получила письмо от Беатрис. Она призналась, что сама нашла пустой бланк доверенности в кабинете матери и поставила на нём моё имя. Просила не ради прощения, а ради того, чтобы я знала: мать не заставляла её в тот момент.
Я передала письмо Эллиоту и попросила добавить его к материалам дела. Не из мести. Чтобы никто больше не мог назвать случившееся недоразумением.
Вечером Эмма нажала на ухо зайца.
Из него донёсся тихий щелчок, и маленький индикатор погас.
— Он больше не будет звать папу? — спросила она.
— Будет, если понадобится.
Она прижала зайца к груди и посмотрела на золотое яйцо.
— А бабушка сюда вернётся?
Я не стала говорить, что люди иногда возвращаются туда, откуда их уже не ждут.
— Если придёт, она постучит и будет ждать разрешения.
Эмма улыбнулась.
Потом взяла фломастер и написала на картонной табличке у входа в западное крыло: «Здесь детей не хватают».
Она вывела буквы криво, но каждую — очень старательно.
Я прикрепила табличку прямо под медной эмблемой Хейлов.
И когда ветер качнул её, изнутри дома донёсся детский голос:
— Мама, сюда можно зайти всем, кто боится?
Пропустили начало?
