ЧАСТЬ 4
Голос в телефоне принадлежал доктору Элене Суарес, руководительнице клиники в пригороде Сан-Себастьяна. Я знала её по видеозвонкам, но никогда не встречалась лично.
— Что значит «не один»? — спросила я.
В комнате никто не двигался. Даже Клара перестала вырывать руку из хватки Брэда.
— Был основной перевод, — сказала доктор Суарес. — Сто восемьдесят тысяч евро ушли на фирму брата госпожи Веги. Но ещё один перевод поступил сегодня утром.
— От кого?
— От вашей компании, госпожа де Рамон.
Я так резко вдохнула, что задела плечом лампу. Свет качнулся, и золотые имена на моём платье на мгновение исчезли в тени.
— Это невозможно. Я ничего не переводила.
— Перевод оформлен от вашего имени. На сумму сто двадцать тысяч евро.
Клара медленно улыбнулась.
— Вот видите. Вы тоже участвовали. Просто теперь пытаетесь переложить ответственность.
— Я не отправляла этих денег, — сказала я.
— Но подпись стоит ваша.
Томас раскрыл папку и быстро пролистал документы.
— Здесь другой банк.
— Что?
— Перевод прошёл через счёт, открытый на имя Инес де Рамон, но номер телефона для подтверждения принадлежит не ей.
Брэд повернулся к Кларе.
— Кто им пользовался?
Она молчала.
Из коридора донёсся голос распорядителя:
— Госпожа Вега, журналисты требуют объяснений!
Клара выдернула руку и шагнула к выходу.
— Я ничего не обязана объяснять людям, которые не понимают, как работает крупное мероприятие.
Марина встала перед дверью.
— А женщинам в клинике вы тоже это скажете?
Клара остановилась.
Доктор Суарес всё ещё была на линии. Я включила громкую связь.
— Госпожа Вега, девочка Томаса ждёт операцию уже четыре месяца, — сказала она. — Сегодня мы получили уведомление, что финансирование отозвано. Если деньги не поступят до полуночи, мы потеряем хирургическую бригаду.
Томас обхватил голову руками.
— Клара, ты говорила, что всё оплачено.
— Я говорила, что решу вопрос.
— Ты использовала мой фонд, мою подпись и мою дочь, — сказал он.
Именно тогда я поняла: Томас не был главным виновником. Он действительно подписал первые бумаги, но сделал это потому, что Клара сказала ему, будто деньги временно лежат на счёте клиники. Он боялся потерять работу, а она превратила его страх в цепь.
— Кто оформил перевод от моего имени? — спросила я.
Томас достал из папки ещё один лист.
— Секретарь Клары. Но подтверждение пришло с телефона, зарегистрированного на фестивальный отдел.
Лаура побледнела.
— В фестивальном отделе только один человек имел доступ к этому телефону.
Она посмотрела на Клару.
Клара отступила к стене.
— Вы не понимаете, что произойдёт, если отменить контракт. Сотни людей потеряют работу.
— Нет, — ответила я. — Они потеряют работу, если вы продолжите красть деньги под видом благотворительности.
Я сняла браслет с серебряной ракушкой и положила его рядом с документами.
— Томас, можно вернуть перевод?
— Если банк получит запрос от владельца счёта — да.
— Тогда оформляйте его.
Клара рассмеялась, но смех прозвучал сухо.
— Вы думаете, достаточно просто попросить?
— Нет. Я думаю, достаточно перестать молчать.
Я взяла микрофон у распорядителя и вышла к журналистам. Красная дорожка блестела под дождём, а на экранном щите позади меня всё ещё висел логотип спонсора.
— Я должна сообщить, что часть средств, обещанных женщинам из клиник, была переведена не по назначению, — сказала я.
В толпе поднялся гул.
Брэд встал рядом, но не заслонил меня.
— Платье не было рекламной провокацией, — продолжила я. — В нём вышиты имена двадцати семи женщин. Они попросили только об одном: чтобы их не прятали, когда другим становится неудобно смотреть.
Марина заплакала, но улыбнулась.
Томас передал журналистам копии документов. Клара попыталась остановить его.
— Ты уничтожаешь всё!
— Нет, — ответил он. — Я возвращаю это тем, кому оно принадлежит.
Через час спонсор отозвал логотип со всех экранов. Не из раскаяния — просто понял, что скандал стал слишком дорогим. Фестиваль объявил, что деньги будут возвращены через независимый счёт клиники. Клара ушла из зала, оставив на столе свой браслет из серебряных ракушек. Оказалось, она купила его у той же мастерицы, но носила как знак статуса, даже не спросив, что он означает.
Томас остался. Он подписал новое соглашение, отказался от должности финансового директора и передал клинике все документы. Ему пришлось объяснить свою роль, но он сам назвал своё имя первым, не дожидаясь, пока это сделают другие.
На следующий день операция дочери состоялась. Доктор Суарес прислала мне короткое сообщение: «Она держит игрушечную ракушку и требует, чтобы медсестра рассказала ей, где море».
Я прочитала его в мастерской Марины. На длинном столе лежало моё платье, уже снятое с каркаса. Золотые имена стали видны целиком.
— Ты оставишь его себе? — спросила Марина.
— Нет.
— Тогда что с ним сделать?
Я провела пальцами по вышивке. Каждое имя было неровным, живым, не похожим на печатную букву.
— Отправить в клиники. Пусть женщины добавляют свои имена.
Марина посмотрела на меня.
— А если кто-то снова скажет, что это слишком открыто?
Я вспомнила прожекторы, мокрый настил и голос из толпы. Но теперь внутри меня не сжималось дыхание.
— Тогда пусть смотрит внимательнее.
В тот вечер мы не стали продавать платье. Мы разрезали его на двадцать семь панелей, и каждую отправили в отдельную мастерскую. Серебряная ракушка с моего браслета стала первой застёжкой на новой панели — для девочки Томаса, когда она сможет сама выбрать, что хочет вышить.
Через неделю доктор Суарес прислала фотографию: маленькая ладонь держала иглу, а рядом криво золотилась первая буква имени.
Под снимком было всего два слова:
— Море помнит.
Пропустили начало?
