ЧАСТЬ 4
— Ваш дом тоже внесён в список на выселение…
Я посмотрела на Андрея. Он стоял у кирпичной стены, сжимая телефон так, что побелели пальцы.
— На каком основании? — спросила я.
— На основании старого решения о расширении лесной дороги. Бумаги подписаны ещё до вашего приезда.
— Кто подписал?
На другом конце провода повисла пауза.
— Виктор.
Я медленно обернулась. Он стоял возле распахнутой двери артели, будто услышал каждое слово. Ветер трепал его ватник, а на лице не осталось прежней самоуверенности.
— Значит, вот зачем ему понадобился ящик, — сказала я.
Андрей опустил голову.
— Он хотел снести дом и поставить здесь перевалочную базу. От нашей улицы до реки удобнее всего вести лес.
— И ты знал?
— Я знал только про угрозу отцу. Не знал, что бумаги уже подписаны.
— Почему не рассказал мне?
— Потому что думал, что сам разберусь.
Я засмеялась коротко и без радости.
— Ты привёз меня сюда, чтобы я стала частью твоей жизни. А потом решил, что мне не нужно знать, где под ногами проваливается земля.
Андрей вздрогнул.
— Я боялся, что ты уедешь.
— А теперь боишься, что я останусь?
Он не ответил.
Вечером посёлок собрался в клубе. Генератор кашлял, лампы мигали, на стене висел выцветший плакат о празднике урожая. Виктор пришёл последним, в чистой рубашке и с папкой под мышкой.
— Это собрание незаконно, — объявил он. — Решение о дороге принято районным управлением.
— А подпись под ним твоя, — сказал Егор.
— Я исполнял распоряжение.
— Своё распоряжение, — ответила я.
Он раскрыл папку и бросил на стол копии.
— Дом принадлежит лесному хозяйству. Андрей сам подписал отказ от претензий.
Андрей резко поднял голову.
— Я ничего не подписывал.
— Подпись есть.
В клубе заговорили все сразу. Я взяла лист. Почерк действительно напоминал Андреев, но одна деталь сразу бросилась мне в глаза: буква «д» в его фамилии была выведена иначе. Я видела настоящую подпись каждый день — на его сменных ведомостях, которые он оставлял возле печи.
— Это подделка, — сказала я.
Виктор фыркнул.
— Теперь ты ещё и почерковед?
— Нет. Просто я технолог. Я привыкла замечать маленькие отличия, когда из-за них портится вся партия.
Аграфена Петровна поднялась со скамьи.
— У меня есть ещё кое-что.
Она принесла из сумки старую школьную тетрадь. На каждой странице были подписи жителей, которые в разные годы сдавали молоко артели. Среди них стояла подпись отца Андрея.
— Он не отказывался от дома, — сказала Аграфена. — Он завещал участок общине, если артель снова заработает.
Виктор шагнул к ней.
— Ты понятия не имеешь, что подписываешь!
— Зато ты имеешь, — ответила она. — И именно поэтому так спешил всё уничтожить.
Виктор схватил тетрадь. Лена встала между ними.
— Не трогайте её.
Он замер, а потом отступил. Увидел десятки лиц вокруг — тех, кому годами обещал оплату, выдавал пустые квитанции и говорил, что другого выхода нет.
— Вам всем нужен виноватый, — сказал Виктор. — А я просто пытался выжить.
— На чужом молоке? — спросила тётя Нина.
— У меня сын в городе. Лечение стоит денег. Если бы я не продавал товар, артель всё равно умерла бы.
В зале стало тихо. Я ожидала услышать оправдание, но услышала страх. Это не делало его правым. Просто делало его человеком, который много лет выбирал себя и каждый раз называл это необходимостью.
Андрей подошёл к нему.
— Ты мог попросить помощи.
— У кого? У вас? Вы бы дали?
— Мы бы дали молоко. Но не право красть.
Виктор отвернулся.
На следующий день в Лесной приехала районная комиссия. Егор передал им тетрадь, договор, квитанции и спорную папку. Никакого громкого спектакля не случилось. Комиссия просто отменила распоряжение о выселении до проверки документов, а Виктора отстранили от склада.
Для него это оказалось страшнее крика. Он лишился не только должности, но и возможности решать, кому жить в посёлке, а кому уезжать.
Здание артели передали общине временно. Но временно — только на бумаге. Все женщины подписали соглашение о совместной работе, а Андрей первым поставил свою подпись под ним.
— Ты правда хочешь, чтобы я здесь осталась? — спросила я его вечером.
Мы стояли в старой сыроварне. Через разбитое окно тянуло рекой, на столе остывал чай в алюминиевой кружке.
— Я хочу, чтобы ты сама решила.
— А если я решу, что хочу вернуться в город?
— Я поеду с тобой.
Я посмотрела на его руки — в царапинах, с въевшейся в кожу смолой.
— А если я решу остаться?
— Тогда буду учиться у тебя.
— Делать сыр?
— И не скрывать от тебя плохие новости.
Я улыбнулась впервые за весь этот тяжёлый день.
Первые головки мы выставили на прилавок через неделю. Я назвала сыр «Лесной круг». В нём была соль из районного магазина, молоко от девяти семей и закваска, которую я привезла из столицы в жестяной коробке с ржаным колосом.
Лена стала моей помощницей. Она записывала температуру, переворачивала формы и уже не прятала улыбку. Аграфена приходила по утрам, пробовала корочку и ворчала, что я слишком щедро кладу тмин.
— В старой артели делали без него, — говорила она.
— В старой артели не было меня.
— Вот это и тревожит.
Мы смеялись, а за стеной мужчины носили дрова и чинили крышу. Даже те, кто поставил на мой отъезд, пришли помогать. Виктор не пришёл.
Через месяц он сам явился к сыроварне. Стоял у крыльца, держал в руках небольшой бумажный пакет.
— Это для Лены, — сказал он Андрею. — Лекарство. Я купил.
Андрей не взял пакет.
— Передай сам.
Виктор посмотрел на меня.
— Я не прошу вернуть мне место.
— Хорошо.
— И не прошу забыть.
— Ещё лучше.
Он сглотнул.
— Но могу работать. Крышу чинить умею. Склад тоже знаю.
Я вышла на крыльцо.
— Работать можно. Решать за всех — нельзя. Деньги за молоко будут записываться при каждом поставщике. Ключи от склада будут у трёх человек. Согласны?
Виктор долго смотрел на меня, потом кивнул.
— Согласен.
— И лекарство Лене отдайте сами.
Он зашёл в дом. Лена стояла у стола и держала деревянную лопатку. Увидев его, напряглась.
— Я принёс тебе лекарство, — сказал Виктор.
— Почему?
— Потому что должен был раньше.
Лена не бросилась ему на шею. Не простила одним движением. Она взяла пакет, проверила название и положила рядом с тетрадью.
— Завтра приходите крышу чинить, — сказала она. — Но к ящику не подходите.
— Не подойду.
Это было всё, что он получил. И, возможно, всё, что мог получить.
Вечером я снова вышла во двор. У пня лежал тот самый топор. На рукояти появились свежие зарубки — ровные, аккуратные. Лена тренировалась без меня.
Она подняла его и спросила:
— Марина, а сыроварню можно будет назвать в честь деда?
Я посмотрела на кирпичную стену, на ржаной знак над входом и на людей, которые заносили внутрь новые формы.
— Можно. Только сначала спросим у него.
Лена улыбнулась.
— Он бы сказал, что название должно быть простым.
— Тогда какое?
Она ударила топором по чурбаку. Дерево раскололось точно посередине.
— «Не бойся», — сказала она.
