ЧАСТЬ 4
Человек приехал через двадцать минут.
Я стояла у кухонного стола, где между остывшей картошкой и солонкой лежали бумаги о проданной даче. Паша держал договор обеими руками. Маргарита сидела на краю табурета и теребила брелок-яблоко, пока тот не перестал звенеть.
В дверь постучали.
На площадке стоял мужчина в мокрой кепке. В одной руке он держал потёртый кожаный портфель, в другой — деревянную коробку с латунной защёлкой.
— Вы Павел? — спросил он.
— Да.
— Меня зовут Виктор Лапин. Ваша мать когда-то шила мне костюмы. После её смерти Маргарита попросила перевезти вещи из мастерской. Среди них нашлась вот эта коробка.
Маргарита вскочила.
— Виктор, я же просила вас ничего не отдавать.
— Вы просили меня хранить. Не уничтожать.
Он вошёл и поставил коробку на стол.
В кухне пахло картошкой, мокрым пальто и мятными леденцами Нины. Никто не притронулся к еде.
Виктор достал из портфеля связку ключей. Один был маленьким, плоским, с красной пластиковой биркой.
— Ваша мать сказала, что если Павел когда-нибудь спросит о даче, я должен передать ему коробку лично.
Паша взглянул на сестру.
— Ты знала?
— Я не знала, что там.
— Но просила не отдавать.
— Потому что боялась.
Виктор вставил ключ в замок. Защёлка щёлкнула.
Внутри лежали фотографии, два нотариальных конверта и узкая тетрадь в тканевой обложке. На первой странице почерком моей свекрови было написано: «Павлу. Только если Рита продаст дом».
Паша сел.
Он не открывал тетрадь несколько секунд, словно бумага могла причинить физическую боль.
— Читай, — сказала я.
Он развернул страницу.
— «Сынок, если ты это читаешь, значит, я ошиблась в дочери, но не хочу ошибиться в тебе. Дом не должен стать наградой за ложь. Я оставляю его тебе при условии, что ты не будешь отдавать его Рите из жалости. Жалость без границ превращается в разрешение разрушать чужую жизнь».
Маргарита закрыла лицо ладонями.
Я почувствовала, как злость во мне сталкивается с чем-то другим. Не с жалостью. С усталостью. Рита действительно скрывала лечение сына. Паша действительно хотел спасти племянника. Но никто из них не спросил, согласна ли я оплачивать их тайну.
Нина достала из коробки нотариальное приложение.
— Здесь подпись вашей матери и условие о согласии второго наследника на продажу. Без подписи Павла сделка оспаривается.
— А если я оспорю? — спросил Паша.
— Покупатель потеряет дом, Рита — деньги, а вам придётся объяснять всё официально.
Маргарита подняла голову.
— Ты этого хочешь? Чтобы у моего сына не осталось лечения?
— Я хочу знать правду, — ответил Паша.
— Правда не купит ему лекарства.
— Но ложь уже продала мамин дом.
Он встал и впервые за весь вечер посмотрел на сестру прямо.
— Сколько нужно на лечение?
— Я не знаю.
— Сколько?
Маргарита назвала сумму.
Паша прикрыл глаза. Потом достал телефон и открыл приложение банка.
— У меня есть только треть.
— У нас, — поправила я.
Он посмотрел на меня.
Я не собиралась отдавать наши накопления Рите. Но и смотреть, как ребёнок остаётся без помощи, тоже не могла.
— Мы не будем продавать квартиру и не будем закрывать твои долги, — сказала я. — Мы оплатим только лечение твоего сына напрямую, по счетам клиники. Один раз. После этого ты сама отвечаешь за свои кредиты.
Маргарита не сразу поняла.
— Ты… поможешь?
— Ребёнку — да. Твоей привычке брать без спроса — нет.
Паша медленно кивнул.
— И ещё мы оспорим продажу дома.
Рита вцепилась в край стола.
— Тогда я останусь ни с чем.
— Нет, — сказала я. — Ты останешься с тем, что выберешь после правды. Это не одно и то же.
Виктор раскрыл последнюю папку.
— Тут есть ещё расписка. Рита получила от покупателя аванс до оформления сделки. Если дом вернут, аванс придётся возмещать.
Маргарита резко поднялась.
— У меня этих денег нет.
— Знаю, — ответил Виктор. — Поэтому я принёс не только бумаги.
Он достал из портфеля конверт, но не серый и не официальный — плотный кремовый, с тиснением старой мастерской.
— Ваша мать оставила заказчику свадебное платье, которое так и не забрали. Заказчик умер, наследники отказались от вещи. Внутри платья зашит пояс с драгоценными камнями. Ваша мать просила продать его, если Рита когда-нибудь окажется в беде, но только на лечение ребёнка.
Маргарита отступила.
— Она знала?
— Она знала, что вы способны довести себя до края, — сказал Виктор. — Но не хотела, чтобы вас спасали ценой чужой жизни.
Паша взял конверт.
— Сколько это стоит?
— Достаточно для лечения и части аванса. Но продавать нужно через оценщика. Никаких быстрых сделок.
Маргарита смотрела на конверт так, будто перед ней лежало не украшение, а приговор её прежней жизни.
— Почему мама не отдала мне это сразу?
— Потому что вы бы продали всё и снова попросили ещё, — ответила Нина. — Она оставила вам шанс остановиться самой.
Рита опустилась на стул. Её огромная сумка лежала на полу, раскрытая. Внутри виднелись четыре пустых контейнера, аккуратно сложенные один в другой.
Я вдруг вспомнила, как она каждый раз говорила: «Вы же всё равно не доедите».
Она ошибалась не в еде.
Она ошибалась в том, что всё чужое можно назвать оставшимся.
Паша позвонил покупателю дома и включил громкую связь.
— Мы оспариваем сделку, — сказал он.
Из телефона донёсся раздражённый мужской голос:
— Вы подписали отказ от доли. У меня нотариус и деньги.
— Я не подписывал согласие на продажу.
— Ваша сестра сказала, что вы не возражаете.
Маргарита закрыла глаза.
Паша сжал тетрадь матери.
— Она сказала неправду. И у меня есть документы.
Разговор закончился тяжёлой паузой. Нина сразу начала звонить нотариусу. Виктор убрал коробку на край стола. А я пошла к стиральной машине.
Достала колбасу.
Паша посмотрел на неё и неожиданно рассмеялся — коротко, почти без сил.
— Я совсем забыл, что она там.
— Вот видишь, — сказала я. — Из-за семейных тайн мы чуть не устроили ужин в компании стирального порошка.
Маргарита впервые за вечер посмотрела на меня без раздражения.
— А картошка… она правда была вкусной?
Я поставила колбасу на стол.
— Хочешь проверить?
Она кивнула.
Я отрезала три ломтика, но не положила их в контейнер. Подала ей на тарелке.
Маргарита взяла один, долго смотрела, потом сказала:
— Я верну все ваши банки.
— Не банки возвращай. Привычку спрашивать.
Она опустила взгляд.
— Хорошо.
Паша разложил рядом документы, тетрадь и список счетов клиники. Впервые наши деньги лежали на столе не в виде тайного перевода и не в виде добычи после чужого ухода. Мы видели каждую цифру.
Дом матери удалось остановить до окончательной регистрации. Покупатель забрал аванс из средств от продажи пояса и отказался от сделки, когда понял, что спорить с документами будет дороже. Рита получила остаток только после того, как подписала расписку о возврате Пашиной доли. Ей пришлось продать машину, которую она называла «единственной радостью», но лечение сына оплатили вовремя.
Паша больше не переводил деньги тайком. Если он хотел помочь сестре, мы обсуждали сумму вдвоём. Сначала ему было трудно произносить это вслух. Потом он научился.
Маргарита пришла к нам через неделю без огромной сумки. В руках она держала маленькую кастрюлю.
— Это суп, — сказала она. — Я сварила сама. Не для того, чтобы забрать еду. Просто принесла.
Я открыла крышку. В супе плавали перловка, морковь и кусочки курицы. На ручке кастрюли была привязана записка с расписанием лечения её сына.
— Заходи, — сказала я. — Но контейнеры оставь в машине.
Она кивнула.
Мы снова сели за тот самый стол. Между нами лежала колбаса, стояла кастрюля с супом и лежала тетрадь свекрови — открытая на странице, где она написала о жалости без границ.
Маргарита взяла картошку, посолила и спросила:
— А можно я сегодня просто поужинаю?
Паша посмотрел на неё, потом на меня.
Я подвинула ей тарелку.
— Сегодня — можно. Но только потому, что ты спросила.
И брелок в виде красного яблока впервые за весь вечер не издал ни звука.
Пропустили начало?