ЧАСТЬ 4 — Через три дня после операции муж выставил меня с дочерью, но после одного звонка его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

…а в родильном отделении, где Лили всё ещё числилась под фамилией Маркуса.

Эдриан быстро объяснил, что в заявлении на регистрацию рождения Маркус указал себя единственным распорядителем детского счёта. Если бы документ прошёл, он получил бы доступ к деньгам фонда, предназначенным для лечения и содержания ребёнка.

Я крепче прижала Лили к груди.

— Мы едем в больницу, — сказала я.

— Вам нельзя так напрягаться, — возразил Эдриан.

— Мне нельзя оставлять ему ещё одну подпись.

Маркус перегородил проход.

— Клэр, ты не понимаешь, что делаешь. Если ты отменишь регистрацию, Лили останется без отца.

— Отец не заставляет мать подписывать бумаги под наркозом.

— Я хотел дать ей нормальную семью.

— Ты хотел получить деньги.

Его лицо дёрнулось.

Ванесса стояла у стола, прижимая ладонь к животу. В её другой руке был телефон.

— Ты сказал, что любишь меня, — произнесла она.

— Не начинай.

— Ты сказал, что Клэр ничего не понимает, а компания давно принадлежит тебе.

— Ванесса, замолчи.

— Ты сказал, что дом будет нашим.

Маркус резко обернулся к ней.

— Я сказал то, что нужно было сказать.

Эти слова ударили сильнее, чем крик.

Ванесса побледнела и медленно положила на стол связку ключей.

— Тогда забери всё, что ты мне обещал. Кроме ребёнка.

Она повернулась к Эдриану.

— У меня есть копии платежей. И переписка с бухгалтером. Я отдам их вам, если вы поможете мне оплатить лечение.

Маркус шагнул к ней.

— Ты предаёшь меня?

— Нет, — ответила она. — Я перестаю быть твоей сообщницей.

Я ожидала, что почувствую удовлетворение. Но увидела её руку на животе и вспомнила, как сама три дня назад лежала под яркими лампами, считая удары сердца ребёнка.

— Эдриан, — сказала я, — внеси в документы условие. Расходы на ребёнка Ванессы будут оплачены из суммы, которую Маркус вывел. Не из фонда.

Он резко повернулся.

— Ты не можешь распоряжаться моими деньгами!

— Уже распоряжаюсь. Это деньги фонда, которые ты украл.

— Ты хочешь оставить моего ребёнка без наследства?

— Я хочу, чтобы он не начинал жизнь с твоей лжи.

В больнице нас встретила заведующая отделением. Было около девяти вечера. У неё на халате висела пластиковая карточка, а в руках — папка с регистрационными бланками.

— Мы получили указание не менять сведения без согласия отца, — сказала она.

Маркус, приехавший следом, тут же шагнул вперёд.

— Вот видите? Ребёнок записан на меня.

Эдриан положил на стойку заверенную копию доверительного соглашения.

— Речь не о фамилии. Речь о том, кто пытался подделать подпись матери и получить доступ к детскому счёту.

Заведующая пролистала бумаги. Её взгляд стал жёстче.

— Кто принёс нам это заявление?

— Я, — сказал Маркус.

— Лично?

Он запнулся.

— Через помощницу.

Ванесса шагнула к стойке.

— Нет. Он передал его через курьера. Но сам стоял рядом и говорил, что Клэр не может отвечать за себя.

Маркус посмотрел на неё с такой ненавистью, что медсестра сразу встала между ними.

Я подписала новые регистрационные документы. Рука дрожала, и Эдриан подвинул мне под локоть твёрдую папку.

— Фамилия ребёнка? — спросила заведующая.

Я посмотрела на Лили. На жёлтом одеяльце темнела маленькая капля молока.

— Вейл, — сказала я. — Но распорядитель её средств — я.

Маркус усмехнулся.

— Ты всё равно вернёшься. Без меня ты никто.

Я достала из кармана копию свидетельства о собственности на дом. Бумага была сложена вчетверо и пахла больничным антисептиком.

— Завтра утром ты получишь уведомление о выселении.

Он посмотрел на меня так, будто не узнал.

— Ты выгонишь меня из собственного дома?

— Нет. Из моего.

Это было не наказанием ради мести. Я просто перестала позволять ему называть украденное своим.

На следующий день Маркус попытался вывести остаток средств, но счета фонда уже контролировал независимый попечитель. Ванесса передала документы бухгалтеру и отказалась возвращаться в компанию. Её ребёнку оплатили лечение из денег, которые удалось вернуть, а всё остальное взыскали с личных счетов Маркуса.

Самое неожиданное произошло через неделю, когда я снова пришла в особняк за вещами.

Маркус сидел в кабинете отца. Перед ним лежала серебряная урна.

— Я не трогал её, — сказал он.

— Ты вывез мои вещи на лестницу.

— Урну я оставил.

— Почему?

Он провёл пальцами по крышке, будто надеялся найти там ответ.

— Твой отец однажды спас мою компанию. Я просил его о займе, когда у меня были долги. Он согласился только потому, что верил тебе. Я хотел стать таким, каким ты меня видела в его присутствии.

Я не ожидала этой правды. Она не оправдывала его. Но объясняла, почему он так яростно крал чужое имя.

— Ты мог попросить помощи.

— Тогда мне пришлось бы признать, что я не тот человек, за которого себя выдаю.

— А теперь?

Он посмотрел на бумаги о передаче управления.

— Теперь это знает каждый.

Я забрала урну и прижала к боку. Маркус не попытался остановить меня.

У машины Эдриан протянул мне последнюю страницу.

— Здесь ваше новое распоряжение для фонда. Вы оставили Ванессе ежемесячную выплату на лечение ребёнка.

— Это не подарок ей.

— Я понял. Это условие, при котором Маркус не сможет использовать ребёнка против неё.

Я кивнула.

В тот вечер мы с Лили снова приехали в клинику. Ванесса ждала у палаты и держала в руках маленький бумажный браслет с именем будущего ребёнка.

— Я не знаю, как вас благодарить, — сказала она.

— Не благодарите. Просто никогда не подписывайте ничего, чего не читали.

Она горько усмехнулась.

— Особенно если рядом стоит человек, который уверяет, что любит тебя.

За стеклом работала медицинская сестра, и на мониторе мерцала зелёная линия. Лили тихо сопела у меня на руках.

Я вспомнила гостиную, чемоданы и улыбку Маркуса, которая исчезла после моего звонка. Тогда мне казалось, что я звоню, чтобы вернуть дом.

На самом деле я звонила, чтобы вернуть себе имя.

Перед уходом заведующая отдала мне исправленное свидетельство. На первой странице стояли имя моей дочери и моя подпись — уже сделанная в ясном сознании, без чужой руки над плечом.

Я провела пальцем по свежей печати.

— Лили, — прошептала я, — твой отец хотел купить нашу семью.

Дочь пошевелилась под жёлтым одеяльцем.

Я прижала к ней свидетельство и сказала: «Но твоё имя он не купил»

Оцените статью