ЧАСТЬ 4
…Через двадцать минут у ворот остановилась маленькая белая машина с эмблемой родильного отделения.
Я стояла в кабинете отца, держа Врен на руках. Рядом лежали две папки: одна с моей подписью, другая — с подписью Роланда.
Отец не пытался заговорить первым.
Он знал, что сейчас любое объяснение прозвучит как оправдание.
В дверь вошла женщина в зелёной медицинской форме. Я узнала её не сразу. Это была Марта, дежурная медсестра из той ночи, когда родилась Врен.
Она держала в руках прозрачный пакет с журналом регистрации.
— Простите, что приехала так поздно, — сказала Марта. — Но я не могла оставить это у себя.
Роланд, Беверли и Фэй приехали следом. Рэймонд не пустил их дальше холла, но отец велел открыть кабинет.
— Пусть заходят, — сказал он. — Симона должна услышать всё при них.
Роланд вошёл первым. Его лицо было напряжённым, а воротник рубашки помят после долгой поездки.
— Ты забрала мою дочь, — сказал он.
— Я забрала дочь из дома, где меня собирались лишить права распоряжаться собственной жизнью.
— Это абсурд.
Марта поставила журнал на стол.
— Нет, мистер Хейл. Абсурд — это когда муж женщины, родившей ребёнка шесть дней назад, приходит к ней в палату с нотариальными бумагами и просит поставить подпись под успокоительным.
Беверли резко повернулась к сыну.
— Ты сказал, что она подписала медицинские документы.
— Я сказал то, что требовалось сказать, — ответил Роланд.
В комнате стало очень тихо.
Даже он понял, что произнёс это вслух.
Марта открыла журнал.
— В два часа семнадцать минут я вошла в палату. Симона была сонной после процедуры. Роланд держал бумаги на коленях. Он сказал мне: «Если она не подпишет сегодня, банк заблокирует доступ к счету». Я спросила, почему документы о компании лежат рядом с больничной картой.
Я посмотрела на Роланда.
— Ты говорил, что банк не выдаст деньги на лечение Врен.
— Я нервничал.
— Ты лгал.
— Я думал о нашей семье!
— О какой? О той, где семь тарелок и ни одной для меня?
Фэй закрыла лицо ладонью.
Беверли шагнула к сыну.
— Ты обещал, что доля перейдёт в семейный фонд. Ты обещал, что Симона ничего не узнает до собрания.
Роланд повернулся к ней.
— Замолчи.
— Нет, это ты замолчи! Я поверила, что ты женился на ней ради будущего, а не ради её денег.
Он отшатнулся, будто она ударила его.
Вот чего я не ожидала: Беверли не была невиновной, но даже она не знала всей правды. Роланд сказал ей, что хочет сохранить состояние для Врен. На самом деле он хотел получить контроль над компанией до того, как отец официально передаст мне пакет акций.
Отец положил ладонь на закрытую папку.
— Сделка отменена. Банк уведомлён. Фонд Беверли не получит ни одного рубля.
— Ты не можешь уничтожить мою карьеру из-за семейной ссоры, — прошипел Роланд.
— Это не ссора, — ответил отец. — Это попытка украсть у моей дочери подпись.
Грегори протянул мне чистый лист.
— Здесь заявление об отзыве всех доверенностей. Подпишите только если хотите.
Я взяла ручку, но не поставила подпись сразу.
Пальцы всё ещё помнили больничную иглу, бессонные ночи и то, как Роланд говорил: «Доверься мне».
Отец тихо спросил:
— Тебе нужна моя помощь?
Я посмотрела на него.
— Мне нужна не твоя помощь. Мне нужно, чтобы ты больше не решал за меня.
Он кивнул.
— Тогда решай сама.
Я подписала документ.
Роланд сделал шаг вперёд.
— Симона, мы можем всё исправить.
— Что именно? Ужин? Бумаги? Или то, что ты смотрел на нашу дочь и видел не ребёнка, а ключ к моим счетам?
Он побледнел.
— Я любил тебя.
— Возможно. Но ты любил удобную версию меня. Ту, которая молчит, подписывает и остаётся дома, пока ты объясняешь другим, что она слишком устала думать.
Марта достала из сумки последний лист.
— Есть ещё одно.
Она положила его передо мной.
— В день выписки Роланд попросил больницу изменить контактное лицо для Врен. Он хотел указать Беверли вместо вас.
Я почувствовала, как дочь пошевелилась под жёлтым одеялом.
Роланд закрыл глаза.
— Я боялся, что ты уедешь.
— Ты сам сделал так, чтобы мне пришлось уехать.
Фэй сняла с пальца тонкое обручальное кольцо и положила его на стол перед Роландом.
— Я не буду выходить за человека, который способен на такое.
— Фэй…
— Не трогай меня.
Беверли смотрела на Врен. В её лице впервые исчезла привычная надменность.
— Можно мне попрощаться с внучкой?
Я долго молчала.
Затем подошла к ней, но ребёнка не отдала.
— Вы можете смотреть. Держать — только когда я сама решу.
Беверли кивнула. Её глаза наполнились слезами.
— Я думала, что защищаю сына.
— Вы защищали его от последствий.
— А теперь?
— Теперь вы можете помочь ему встретиться с ними.
Она опустила взгляд.
Роланд подписал отказ от доступа к семейному фонду не потому, что раскаялся. Его заставила собственная мать, когда поняла, что он использовал её имя и её деньги. Это не вернуло мне доверия, но остановило последнюю попытку получить контроль.
Отец не вызвал никого и не устроил показательного наказания. Он передал документы независимому нотариусу, заблокировал сделку и нанял для меня отдельного финансового консультанта — не своего человека, а женщину, которую выбрала я.
Роланд ушёл из дома один.
У машины он обернулся.
— Ты правда никогда не простишь меня?
Я стояла на ступеньках с Врен на руках.
— Простить можно поступок. Но жить рядом с человеком, который заранее решил, что ты ничего не поймёшь, — нельзя.
Он кивнул и пошёл к воротам.
Я не смотрела ему вслед.
Марта задержалась у крыльца.
— Вы знаете, что именно спасло вас в ту ночь?
— Что я позвонила отцу?
— Нет. Вы проснулись, когда он попросил меня принести вторую ручку.
Я посмотрела на дочку.
— Я этого не помню.
— А Врен помнит, — сказала Марта. — Она сжала ваш палец и не отпустила.
В кабинете отец открыл ящик и достал маленькую деревянную табличку с выжженной надписью «Комната Симоны».
— Я хотел повесить её ещё до твоего приезда, — сказал он.
— Почему не повесил?
— Потому что это должна была сделать ты.
Я взяла табличку. Врен снова шевельнулась, и её крошечная ладонь выскользнула из одеяла.
Я поднесла табличку к детской двери, но не стала крепить её сразу. Вместо этого положила рядом с кроваткой и достала из сумки старый латунный ключ.
Он больше не открывал прежнюю комнату — замок давно заменили.
Зато на его обратной стороне отец когда-то выцарапал одну букву: «С».
Я вернулась в кабинет и положила ключ перед ним.
— Оставь его у себя, — сказала я. — Но не как доказательство, что я вернулась. Как напоминание, что теперь ты спрашиваешь, прежде чем открывать любую дверь в моей жизни.
Отец накрыл ключ ладонью.
Из детской донёсся тихий звук музыкального мобиля. В нём звенели маленькие латунные птицы — те самые, что висели над моей кроваткой тридцать лет назад.
Я вошла туда с Врен на руках, а на табличке у кроватки ещё оставалось место для имени, которое мы выберем сами.
— Папа, — сказала я, не оборачиваясь. — Завтра мы обсудим компанию.
— Завтра.
— А сегодня я хочу покормить дочь.
— Конечно.
Я накрыла Врен жёлтым одеялом, и одна выцветшая уточка легла прямо под её подбородком.
Она открыла глаза и сжала мой палец.
Я посмотрела на маленькую руку и сказала:
— Тебя никто больше не будет считать местом за столом. Ты сама решишь, где он будет стоять.
Пропустили начало?




