ЧАСТЬ 4
— Альваро, не подписывай ничего, пока не увидишь приложение к завещанию.
Голос Софии прозвучал из старого голосового сообщения, которое финансовый директор нашёл в архиве семейного фонда. Не запись признания. Не ловушка. Всего лишь её короткое сообщение нотариусу, сделанное за два дня до родов.
Я прижал телефон к уху.
— Что за приложение? — спросил я.
— София оставила отдельное распоряжение, — объяснил директор. — Оно вступает в силу, если опекун детей вступает в брак без подтверждения независимого попечителя. Рената не получит доступа к фонду. Более того, все подозрительные переводы будут заблокированы.
Рената выхватила из моей руки телефон.
— Это невозможно.
На другом конце линии директор ответил:
— Возможно. София предусмотрела именно такую ситуацию.
Я посмотрел на женщину, которую собирался назвать женой через четырнадцать дней. Её безупречное лицо стало чужим. Не потому, что исчезла косметика или дрогнули губы. Просто я наконец увидел, как тщательно она считала всё вокруг: мои счета, сроки свадьбы, возраст детей, слабые места в моей памяти.
Из детской донёсся плач Николаса.
Я бросился туда.
Эмилиано лежал на руках у доктора Матео, бледный, но уже просыпался. Николас сидел рядом с Даниэлой и крепко держал её за большой палец.
— Состояние стабилизируется, — сказал доктор. — Но обоим нужен осмотр в клинике и наблюдение всю ночь.
— Я еду с ними, — сказала Рената.
— Нет, — ответил я.
Она засмеялась коротко и нервно.
— Ты не можешь запретить мне заботиться о детях.
— Могу. Потому что ты больше не имеешь к ним доступа.
Рената бросилась к колыбели, но Томас перегородил дорогу.
— Уйди с дороги.
— Нет.
Она резко повернулась ко мне.
— Ты веришь этой девушке больше, чем мне?
— Я верю тому, что видел. И тому, что чуть не случилось с моими сыновьями.
В гостиной Рената попыталась собрать сумку. Золотые часы нашлись в боковом кармане её дорожного чемодана, завернутые в детский нагрудник. На задней крышке была свежая царапина — та самая, чью застёжку я поднял на ковре.
— Я хотела вернуть их утром, — сказала она.
— После чего Даниэла ушла бы?
Она ничего не ответила.
— Ты подбросила часы, чтобы я её выгнал, — продолжил я. — А потом собиралась назвать меня неуравновешенным, если я начну задавать вопросы.
— Я любила тебя.
— Ты любила место, которое занимала рядом со мной.
Эти слова ранили и её, и меня. Я не радовался. Оказалось, что даже заслуженная правда может пахнуть горечью, когда понимаешь, сколько времени сам отдавал её в чужие руки.
В клинике близнецов приняли сразу. Даниэла сидела между кроватками, не снимая платков, которыми ещё утром носила детей. Медсестра попросила её отдохнуть.
— Я могу уйти, господин Карденас, — сказала Даниэла. — Теперь вы всё знаете.
Я остановился у двери палаты.
— Мой отец когда-то работал на фабрике, — продолжила она. — Он сказал, что если однажды мне доверят чужих детей, я должна помнить: они не багаж. Их нельзя передать тому, кто громче всех требует.
Я сел напротив.
— Ты спасла их.
— Я просто не дала им выпить то, что им приготовили.
— Это не «просто».
Она взглянула на меня с усталой улыбкой.
— Тогда не увольняйте меня из-за часов.
Я достал из кармана золотую застёжку и положил на ладонь.
— Часы уже не имеют значения.
— Для Ренаты имели.
— Для неё всё имело цену.
Утром мы встретились с нотариусом в маленькой комнате рядом с палатой. Он подтвердил распоряжение Софии, заблокировал перевод и отменил действие поддельного соглашения. Финансовый директор вернул деньги фонда до того, как они ушли дальше. Рената подписала отказ от участия в управлении компанией, потому что без доступа к семейным счетам её назначение в совете теряло смысл.
Она не просила прощения.
Я не требовал его.
Но перед уходом остановилась у детской палаты.
— София знала, что я такая? — спросила она.
— Нет. Она знала, что я слишком часто верю удобным людям.
Рената посмотрела на близнецов через стекло.
— Я думала, если они будут спать, ты снова начнёшь жить.
— Я и так жил. Просто не там, где нужно.
Она кивнула и ушла. Томас проводил её до выхода, а Даниэла осталась рядом с детьми. Её отец получил оплату операции из фонда помощи, который София создала ещё при жизни. Даниэла не знала об этом и долго плакала, читая письмо нотариуса.
Через день, когда врачи разрешили близнецам вернуться домой, я сам приготовил им кашу. Получилось слишком густо. Николас скривился, Эмилиано ударил ладонью по столу, и Даниэла впервые за всё время рассмеялась открыто.
— Господин Карденас, — сказала она, — это не каша. Это строительный раствор.
— Значит, они будут крепкими.
— Они будут требовать нормальный ужин.
Я посмотрел на детей. Они шумели, тянулись друг к другу и уже не казались мне воспоминанием о Софии. Они были двумя отдельными людьми, которым предстояло вырасти, если взрослые рядом перестанут решать за них, что им чувствовать.
На кухонной полке лежал тот самый флакон. Доктор передал его нотариусу как доказательство, но я попросил оставить его до конца проверки. Рядом стояла чистая бутылочка молока и два маленьких деревянных стакана.
Даниэла взяла платки и закрепила их на плечах.
— Сегодня без них, — сказал я.
— Сегодня они будут спать по очереди.
Николас протянул к ней руки. Эмилиано тут же возмутился, требуя того же.
Я наклонился к сыновьям.
— Не подеритесь из-за одной няни.
Даниэла посмотрела на меня.
— Вы тоже можете взять одного.
Я взял Эмилиано на руки. Он положил голову мне на плечо, и его тёплое дыхание коснулось моей шеи. В другой комнате часы, из-за которых всё началось, лежали в пакете для возврата продавцу.
А на столе, рядом с детской ложкой, Софиино письмо заканчивалось одной строкой:
— Пусть они всегда знают, кто держал их, когда весь дом отвернулся.
Пропустили начало?




