ЧАСТЬ 4 — Я остановил разделение серебристого самца с семьёй, но после одного взгляда на экран ветеринар побледнела

ЧАСТЬ 4

…Я понял, что Ребекка смотрит не на Соломона, а на старую медицинскую карту.
— Донор кто? — спросил я.
В трубке зашуршали бумаги.
— Самец гориллы из прежней программы совместимости. Его образец был взят после травмы, когда Мара ещё жила в другом центре. Номер совпадает с её картой.
Эмили выронила планшет.
— Но образцы животных нельзя использовать без проверки.
— Проверка уже была, — ответила архивистка. — Тогда Мара перенесла тяжёлую операцию. У неё обнаружили редкий белок, совпадающий с группой крови некоторых западных равнинных горилл. Образец пригоден для экстренного переливания после обработки.
Хейс выхватил телефон.
— Где он хранится?
— В старом криохранилище, под павильоном ночных животных. Но контейнер не числится в новом каталоге.
Я посмотрел на Соломона.
Он стоял у решётки и держал ладонь на груди. Не бился. Не метался. Просто ждал, пока мы наконец поймём следующий шаг.
— Я знаю, где старое хранилище, — сказал я.
Мы с Эмили сорвались с места.
Под павильоном пахло влажным бетоном и хлоркой. Лампочки под потолком мигали, а вода капала из трубы прямо на металлическую лестницу. В архивной комнате стояли ряды морозильных шкафов с выцветшими наклейками.
— Номер семьдесят четыре, — сказала Эмили, сверяясь с фотографией.
Шкаф не открывался.
— Замок заклинило.
Я ударил ладонью по дверце.
— Не ломай, внутри может быть перепад температуры.
— Мара умирает.
— Тогда думай, Даниэль.
Я заметил на боковой стенке старую латунную табличку. На ней были выгравированы не номера, а даты. Я вспомнил слова архивистки: образец брали после травмы, когда Мара ещё жила в другом центре. Под нужной датой виднелась царапина в форме полумесяца.
Я вставил в прорезь тонкую металлическую пластину, которой открывали кормовые контейнеры. Замок щёлкнул.
Внутри лежал узкий сосуд, покрытый инеем.
Эмили прижала ладонь ко рту.
— Мы успели.
— Нет, — сказал я. — Мы ещё должны доставить его наверх.
В коридоре завыла сирена. Электричество в старом крыле начало гаснуть. Я прижал сосуд к груди и побежал по лестнице, чувствуя, как холод прожигает рубашку.
У операционной меня встретил Хейс.
— Ещё две минуты, и давление станет необратимым.
— Тогда у тебя одна минута.
Он выхватил сосуд и скрылся за дверью.
Соломон увидел меня. Между нами снова было стекло, но теперь он не указывал на Мары. Он смотрел на мои руки.
— Мы нашли, — сказал я. — Ты был прав.
Его пальцы разжались.
Через несколько минут красная лампа погасла.
Ребекка вышла первой. На её маске были пятна крови, а глаза блестели от усталости.
— Переливание сработало. Мара стабильна. Обе девочки дышат самостоятельно.
У меня подкосились ноги.
— Обе?
— Обе.
Эмили засмеялась и заплакала одновременно.
Но Соломон ещё не двигался. Он ждал подтверждения, которого не могли дать слова.
Тогда Ребекка попросила санитарку поднести к стеклу маленькую переносную кроватку с первой девочкой. Вторую она принесла сама.
Мара лежала внутри операционной, бледная, но подняла руку, когда увидела их.
Соломон приблизился.
Сначала он коснулся пальцем стекла напротив первой кроватки. Потом — напротив второй. Затем положил ладонь на пол, туда, где утром раскладывал солому.
Впервые за всё утро он позволил себе опустить плечи.
Через два дня Мара уже могла сидеть. Она попросила меня подвести её к стеклу. В каждой руке у неё была маленькая дочь, укутанная в отдельное одеяло.
— Он всё это время знал? — спросила она.
Я покачал головой.
— Не знаю. Но он точно знал, что мы чего-то не видим.
Мара приложила ладонь к стеклу.
Соломон ответил тем же.
Между их руками оставалось всего несколько сантиметров прозрачной преграды.
Старший смены позже признался, что если бы я не остановил разделение, Мара уже лежала бы в другой комнате, а Соломон не смог бы показать нам нужный участок живота. Перегородку сняли с эксплуатации, а запись в журнале изменили: «Не проявлять поспешность при необычном поведении самца». Под ней Ребекка добавила: «Особенно когда он смотрит туда, куда мы не посмотрели».
Соломону вернули его покрывало. Он больше не собирал солому в круг, но каждый вечер относил его к стеклу и складывал ровно пополам.
Однажды утром Мара принесла двух девочек к перегородке. Одна спала, другая морщила нос и пыталась высвободить кулачок из одеяла.
Соломон сел напротив.
Он не протянул руки.
Он просто наблюдал, как обе груди поднимаются в одном ритме.
Я стоял рядом с Ребеккой и держал в пальцах старую карточку из архива — ту самую, которую чуть не выбросили при переезде.
— Если бы не эта бумага, — сказала она, — мы бы никогда не нашли донорский образец.
— Если бы не Соломон, — ответил я, — мы бы никогда не стали искать.
За стеклом одна из девочек вдруг чихнула.
Соломон мгновенно поднял голову, пересчитал их взглядом и тихо постучал пальцем по полу.
Мара улыбнулась.
— Он снова проверяет.
Я посмотрел на неровный круг из соломы, на две крошечные кроватки и на огромную ладонь, лежавшую рядом с ними по другую сторону стекла.
Соломон коснулся пола ещё раз — ровно дважды.
Раз для одной.
Раз для другой.
И только после этого позволил себе закрыть глаза.

Пропустили начало?

← Читать историю с первой части

Оцените статью