ЧАСТЬ 4
Звонок оборвался, но его голос ещё будто висел над двором.
Двейн медленно убрал телефон в карман.
— Кто покупатель? — спросила я.
— Это не твоё дело.
— Он едет за моей землёй.
— За землёй, которую ты всё равно не удержишь.
Слова ударили сильнее, чем я ожидала. Не потому, что были правдой. А потому, что Двейн произнёс их с уверенностью человека, который уже мысленно вынес из моего дома всё ценное.
Уолт раскрыл жестяную коробку шире.
— Карен, Том приходил ко мне за два дня до больницы. Он просил сохранить копии всех бумаг по технике. Сказал, что Двейн давит на него.
Я посмотрела на журнал.
— Почему ты не рассказал раньше?
Уолт опустил глаза.
— Потому что Том запретил. Он хотел сам разобраться. Сказал, что Двейн его брат и ещё может остановиться.
Двейн резко рассмеялся.
— Вот видишь? Том всё знал. Значит, он согласился.
— Нет, — ответила я. — Если бы согласился, он не прятал бы бумаги у Уолта.
Вдали послышался гул автомобиля. Через минуту на дорогу выехал чёрный внедорожник, за ним — прицеп с металлическими вешками и рулоном геодезической ленты.
Двейн расправил плечи.
— Все разъезжайтесь. Сейчас приедет человек, который решит вопрос.
— Вопрос уже решён, — сказал Арлен. — Ты не продашь то, чем не владеешь.
Из машины вышел мужчина лет пятидесяти в дорогом пальто. Он держал кожаную папку и смотрел на мой двор так, будто уже измерял его стоимость.
— Двейн, — сказал он, — почему здесь столько людей?
— Это семейная сцена. Сейчас всё уладим.
Мужчина перевёл взгляд на меня.
— Вы Карен?
— Да.
— Меня зовут Мартин Рид. Мы договорились о покупке северного участка.
Я почувствовала холод в пальцах.
— Я ни о чём с вами не договаривалась.
— Ваш деверь предоставил доверенность и соглашение о передаче поля после смерти мужа.
Он открыл папку и достал копию. Внизу стояла та же поддельная подпись. Но рядом была ещё одна строка — о выплате задатка в тридцать тысяч долларов.
Двейн шагнул к нему.
— Мартин, не здесь.
— Именно здесь, — сказал тот. — Ты обещал, что вдова подпишет до вечера. Ты не сказал, что она не знает о сделке.
Арлен тихо произнёс:
— Значит, ты уже взял деньги.
Двейн побледнел.
— Это был задаток.
— На что ты его потратил? — спросила я.
— На трактор.
Уолт перелистнул журнал.
— Трактор, который ты оформил на себя, но заложил под долг. Если сделка сорвётся, его заберут.
Двейн посмотрел на меня.
В его лице на мгновение появилось не раскаяние, а просьба.
— Карен, подпиши бумаги. Ты всё равно не справишься одна. Получишь деньги, а я закрою долг.
— Ты продал моё сено, пока мы не успели убрать цветы с могилы Тома.
— Я спасал семью!
— Нет. Ты спасал себя.
Мартин захлопнул папку.
— Я не буду участвовать в сделке с поддельными документами. Верну задаток через своего бухгалтера, но трактор и расписку заберу сегодня.
Двейн дёрнулся к нему.
— Ты не можешь!
— Могу. И уже сделал звонок.
На лице Двейна проступила такая растерянность, что Бен отвёл взгляд. Он хотел видеть в дяде чудовище, но перед ним стоял человек, который загнал себя в яму и теперь хватался за каждого, кто проходил мимо.
Я достала из сумки тетрадь Тома.
— Здесь его последние слова о северном поле. Он оставил его мне и коровам. Не тебе.
Двейн уставился на страницу.
— Он обещал мне помощь.
— Возможно. Но помощь не означает право украсть.
Джин подошёл ближе.
— До пяти часов ты возвращаешь тысячу семьсот долларов за сено. А потом едешь с Уолтом к нотариусу и подписываешь отказ от любых претензий на поле. Если не сделаешь, копии документов уйдут в округ и в банк.
— У меня нет таких денег.
— Есть, — сказал Мартин. — В задатке, который ты получишь обратно только после того, как подпишешь отказ и вернёшь чужое.
Двейн закрыл глаза.
Вот чего он хотел на самом деле: не сена, не помощи вдове и даже не земли. Он хотел получить тридцать тысяч за участок, который ещё не принадлежал ему, погасить свой тракторный долг и оставить нас без возможности возразить.
К пяти часам деньги лежали на кухонном столе Джина. Купюры были сложены в банковский пакет, а рядом стояла расписка Двейна о возврате.
Я не поехала туда.
Мне не нужно было видеть, как он отдаёт то, что присвоил. Мне нужно было убедиться, что тюки стоят под навесом и коровы не останутся голодными.
Но вечером Двейн приехал один.
Он остановился у кормушки. В руке держал связку ключей от мастерской Тома.
— Я нашёл их после похорон, — сказал он. — Хотел забрать инструменты.
— Почему не забрал?
Он посмотрел на сарай.
— Потому что Том всё подписывал мелом на стене. Даже где лежит каждый ключ. Я понял, что он мне больше не доверял.
Это было первое честное признание, которое я от него услышала.
— Что ты хочешь от меня, Двейн?
— Чтобы ты знала: я не думал, что всё зайдёт так далеко.
— Ты привёл покупателя на мою землю.
— Я думал, ты испугаешься и подпишешь.
— Я и испугалась. Но подписывать не стала.
Он положил ключи на деревянный стол у входа в мастерскую.
— Можно мне попрощаться с его трактором?
Я долго смотрела на него.
— Пять минут. Ничего не трогай.
Двейн вошёл. Бен остался снаружи, а я пошла следом. На стене действительно были аккуратные меловые надписи Тома: «масло», «свечи», «ремень», «ключ девятнадцать». Двейн провёл пальцами по последней строке и резко отвернулся.
— Он всё делал лучше меня, — сказал он.
— Тогда нужно было попросить, а не отнимать.
Он кивнул, но я не стала утешать его. Некоторые слова нельзя вернуть пирогом, распиской или даже полным сараем сена.
Через неделю Двейн продал свой трактор, чтобы закрыть остальную часть долга. Северное поле осталось за мной. Мартин Рид больше не появлялся, а Арлен с Джином помогли оформить новое соглашение на корм, чтобы ни один посредник не мог снова говорить от моего имени.
Бен продолжил ходить в мастерскую. Он починил старую тележку Тома и повесил рядом с дверью доску для записей. В первую строку он вписал: «Сено на зиму — двести тридцать два тюка».
Я спросила, зачем он добавил двадцать.
— Арлен сказал, что запас должен быть не только на хороший год.
В субботу мы с Беном повели коров к северному выгону. Ветер шевелил сухие стебли, а под навесом пахло сладкой люцерной и свежей древесиной. На крайнем тюке Арлен оставил маленькую записку: «Для Карен. Том бы одобрил».
Я прикрепила её к доске рядом с последней записью мужа.
Потом Бен поднял вилы.
— Мама, начинать с дальнего ряда?
Я посмотрела на два ряда сена, которые вернули мне чужие честные руки, и на третий — из двадцати тюков Арлена.
— С дальнего, — сказала я. — Коровы ждут.
Из мастерской донёсся щелчок старого мелового карандаша. Бен написал ещё одну строку, и над пустым двором разнёсся его голос:
— Северное поле остаётся нашим.
Пропустили начало?




