ЧАСТЬ 4 — Я думала, что сын едет на единственный матч в жизни, но после объявления диктора мой муж резко побледнел

ЧАСТЬ 4

В коридоре служебного выхода пахло резиной, антисептиком и мокрым бетоном. За стеной ещё гремели последние объявления, но для нас стадион уже исчез.
Осталась одна ампула.
Одна попытка.
Доктор Соколова стояла напротив нас, прижимая папку к животу.
— Объясните всё с самого начала, — сказала я. — Без медицинских слов, за которыми можно спрятаться.
Она кивнула.
— Препарат предназначен для детей с редкой мутацией опухоли. У Ноа она есть. Но поставка пришла с нарушением температурного режима. Флакон не испорчен полностью, однако его нельзя разделить между пациентами.
— А второй ребёнок? — спросил Андрей.
— Девочка из соседнего отделения. Ей девять лет. Её родители тоже ждут.
Элиас шагнул вперёд.
— Тогда почему эта доза у вас?
— Потому что она была заказана для Ноа ещё до поездки. Я не хотела говорить вам, пока лаборатория не подтвердила пригодность.
Я посмотрела на Веру.
— А вы знали?
— Я знала только, что доктор Соколова пыталась ускорить поставку. Поэтому и добивалась разрешения на выезд. Если бы Ноа остался в палате, препарат мог прийти позже, чем нужно.
Андрей провёл ладонью по лицу.
— Вы могли просто сказать нам правду.
— Могла, — ответила Соколова. — Но если бы лаборатория отказала, вы бы получили надежду, которую невозможно вернуть.
Из медицинской комнаты донёсся кашель Ноа.
Я вошла к нему. Он лежал на узкой кушетке, а капитанская повязка всё ещё лежала у него на груди. На экране монитора мерцали зелёные цифры.
— Мам, — прошептал он, — я услышал, что в машине есть лекарство.
Я села рядом.
— Есть.
— Оно поможет?
Я не смогла ответить сразу.
Элиас присел с другой стороны.
— Оно может помочь, малыш.
— А если не поможет?
— Тогда мы всё равно будем рядом.
Ноа посмотрел на него.
— Ты останешься до конца?
Элиас сглотнул.
— До конца матча, до конца лечения и до любого другого конца, который нам придётся встретить.
Сын слабо улыбнулся.
— Тогда я согласен.
Мы подписали бумаги прямо на капоте медицинской машины. Долго читать не пришлось: риски были напечатаны крупно, а рука Андрея так тряслась, что подпись расплылась на последней строке.
Когда санитарная машина тронулась, футболист стоял у запасных ворот. В руках он держал мяч, а рядом с ним — Вера.
— Мы будем ждать новостей, — сказал он.
— Спасибо, — ответила я.
Он наклонился к окну.
— Ноа, твоя команда ещё не закончила игру.
— Я знаю, — прошептал сын.
В больнице нас уже ждали. В 23:40 Ноа подключили к инфузии. Препарат капал медленно, почти бесшумно. На стене висели часы с треснувшим пластиковым стеклом, и каждая минута казалась отдельным ударом.
Доктор Левин стоял у двери.
— Первые часы будут решающими.
— Вы можете остаться? — спросила я.
— Конечно.
Но осталась не только медицинская команда.
Элиас сел на пол возле кровати, потому что свободного стула не нашлось. Андрей принёс ему чай в бумажном стакане. Вера устроилась в коридоре и отвечала на звонки. Стадион прислал прямую трансляцию финальных минут матча на маленький больничный экран.
В 00:18 команда Ноа забила решающий мяч.
Сын открыл глаза.
— Они выиграли?
— Да, — сказал Андрей.
— Без меня?
— Мы кричали за тебя.
— Тогда считается.
Он снова закрыл глаза.
К утру температура поднялась. Я видела, как врачи переглядываются, и уже готовилась услышать худшее. Но к 08:06 показатели перестали падать.
Не чудо.
Просто маленькая, упрямая линия на экране, которая впервые за долгое время пошла вверх.
Доктор Левин снял очки.
— Он ответил на препарат. Пока ответил.
Я прижалась лбом к ладони Ноа.
— Слышишь?
— Слышу, — пробормотал он. — Я ещё не закончил смотреть футбол.
В тот же день мы узнали о второй девочке. Её родители не требовали нашу дозу: их врач нашёл совместимый препарат в другой клинике, и перевозку организовали за счёт фонда. Вера призналась, что именно футболист перечислил недостающую сумму, но попросил никому не говорить.
— Почему? — спросил Андрей.
Она улыбнулась.
— Потому что он не хотел, чтобы благодарность досталась ему. Он сказал, что весь шум должен принадлежать Ноа.
Элиас оставался с нами столько, сколько позволяли военные документы. Перед отъездом он принёс брату маленькую коробку. Внутри лежал не новый подарок, а кусочек сетки от ворот, вырезанный после матча и подписанный всей командой.
— Это часть поля, — сказал Элиас. — Чтобы ты мог доказать, что действительно там был.
Ноа потрогал узелки пальцами.
— Я никому не буду доказывать.
— Почему?
— Потому что я помню звук.
Через несколько дней сына перевели из палаты интенсивного наблюдения. Болезнь никуда не исчезла. Впереди были новые обследования, тяжёлые процедуры и разговоры, которых мы боялись. Но у нас появилось время — не обещание, не сказка, а настоящее время, в котором можно было спорить о счёте, выбирать пиццу и слушать, как Элиас по телефону врёт, будто на базе ему совсем не скучно.
А потом пришло письмо от команды. В нём было приглашение для Ноа на каждый домашний матч, если врачи разрешат. Внизу стояла короткая приписка капитана: «Твоё место у поля никто не займёт».
Первый раз после лечения Ноа смотрел повтор игры на больничном экране. На записи диктор произносил его имя, и тысячи голосов отвечали гулом.
Сын прижал к груди капитанскую повязку и сказал:
— Мам, когда я поправлюсь, я сам выйду на поле.
Я не стала обещать невозможного. Просто поправила край одеяла и ответила:
— Тогда мы начнём с первого шага.
Он кивнул и протянул руку Элиасу, который всё ещё сидел рядом на неудобном больничном стуле.
На экране снова вспыхнули прожекторы, а из динамика раздалось имя моего сына.
— Ноа!
И он, не открывая глаз, поднял капитанскую повязку, словно отвечал всему стадиону: «Я здесь».

Пропустили начало?

← Читать историю с первой части

Оцените статью