ЧАСТЬ 4
…но и причину, по которой Эндрю так торопился оформить дом на меня.
Ребекка убрала телефон от уха.
— В больнице нашли медицинскую папку Эндрю. Он просил выдать её только после того, как Патрик попытается вас выселить.
Патрик сжал лом так сильно, что побелели костяшки.
— Не слушай её, Синтия.
Я посмотрела на него.
— Я слушаю Ребекку.
Мы вернулись в гостиную. Дети остались у камина, где миссис Харпер укрыла их пледами. Софи заснула у меня на плече, но её жар не спадал. На столе Ребекка разложила бумаги, а Маргарет сидела напротив мужа, не снимая дорогой накидки.
— Вот заключение врача, — сказала Ребекка. — У Эндрю была тяжёлая болезнь сердца. Но непосредственной причиной ухудшения стали препараты, которые он принимал по назначению частной клиники.
— Что с ними? — спросила я.
— Рецепты выписывались на имя Патрика. Не Эндрю.
Маргарет подняла голову.
— Ты давал ему свои таблетки?
— Он сам их принимал! — выкрикнул Патрик.
— Зачем ты покупал лекарства от давления? — спросила Ребекка.
Патрик ударил ладонью по столу.
— Потому что он собирался всё разрушить! Он хотел передать землю чужой женщине и шестерым детям, которые даже не носят мою кровь!
— Они носят кровь твоего сына, — тихо сказал Бенджамин.
Эта реплика прозвучала страшнее крика.
Я вспомнила последние недели Эндрю. Как он просыпался ночью, как прятал таблетки в карман, как однажды сказал мне: «Если я начну путаться, не верь тому, кто принесёт тебе готовое объяснение».
— Вы отравляли его? — спросила я.
Патрик отвёл взгляд.
— Я не хотел его смерти. Я хотел, чтобы он стал слабее и подписал документы.
Маргарет закрыла лицо руками.
— Господи…
Ребекка не стала спорить. Она достала из папки ещё одну страницу.
— Эндрю записал это собственноручно в кабинете врача. Он опасался, что отец воспользуется его состоянием. Поэтому передал дом Синтии и создал фонд для детей. Но он не успел рассказать главное.
Я взяла лист. Внизу стояло: «Синтия должна узнать, что шесть лет назад Патрик пытался забрать у неё мастерскую. Эндрю вернул деньги тайно».
Я не почувствовала облегчения. Только боль.
— Ты знал, что моя мать оставила мне мастерскую? — спросила я.
Патрик кивнул.
— Я считал, что женщина не должна владеть землёй и бизнесом. Эндрю заплатил мне, чтобы я отстал.
— Он отдал тебе мои деньги.
— Я был его отцом!
— А я была его женой.
Маргарет поднялась. Руки у неё дрожали.
— Патрик, мы уезжаем.
Он резко повернулся.
— Ты на чьей стороне?
— На стороне детей, которых ты выставил под дождь.
Патрик бросил взгляд на рюкзаки, на мокрые носки Сэмюэла, на щёку Бенджамина, где уже проступал багровый след.
Никто не пожалел его.
Не потому, что его наказали. А потому, что он наконец увидел цену своей победы: дом остался, но семья, ради которой он якобы всё делал, отвернулась от него.
Он сел на стул и положил лом на пол.
— Я могу вернуть деньги, — сказал он. — Всё до последней копейки.
— Вернёте детям, — ответила Ребекка. — И подпишете отказ от любых претензий на дом и землю.
— А если не подпишу?
— Тогда фонд заморозит счета компании, а документы уйдут в прокуратуру. Речь уже не о семейной ссоре.
Патрик посмотрел на Маргарет.
— Ты позволишь им забрать всё?
— Ты сам отдал всё, — сказала она.
Этой ночью мы не вернулись в гостиную. Ребекка отвезла нас в маленькую квартиру над своей конторой. Софи получила лекарство, дети согрелись, а Бенджамин долго сидел с пакетом льда у щеки.
— Мам, папа знал, что дедушка такой? — спросил он.
Я не стала лгать.
— Он узнал слишком поздно.
— А ты знала?
— Тоже слишком поздно.
Утром Ребекка принесла нам ключи от дома. Не запасные. Настоящие, которые нашла в сейфе рядом с документами.
— Эндрю оставил их для Бенджамина, — сказала она. — Он написал, что старший сын должен открыть ворота, когда семья вернётся.
Бенджамин взял ключ. Рука у него всё ещё была припухшей.
У ворот нас ждала Маргарет. Без плаща и украшений, с одной коробкой в руках.
— Я принесла детские фотографии, — сказала она. — Патрик хотел выбросить их.
Она протянула коробку Бенджамину.
— Я не знаю, имею ли право просить прощения.
— Пока нет, — ответил он.
Маргарет кивнула.
— Тогда я буду приходить и доказывать.
Она не вошла. Просто поставила коробку на каменную ступень и ушла вдоль мокрой изгороди.
Я не остановила её.
Через неделю фонд официально перешёл под управление Ребекки. Деньги вернулись детям. Мастерская моей матери, которую Патрик пытался присвоить, тоже была оформлена на меня. Я решила не продавать её: там мы открыли маленькую столярную школу, где Бенджамин научился делать игрушки, а Грейс — резные рамки.
Патрик подписал документы не из раскаяния. Он сделал это, когда понял, что потеряет компанию и возможность распоряжаться чужими жизнями. Но после подписи он всё же пришёл к Бенджамину и оставил на столе медицинский счёт, оплаченный до последней копейки.
— Это не отменяет удара, — сказал Бенджамин.
— Знаю, — ответил Патрик.
Мальчик не простил его сразу. И я не требовала.
Через несколько дней Бенджамин сам достал из коробки отцовские ключи и повесил их над рабочим столом. Не как знак победы. Как напоминание о том, что Эндрю успел сделать для нас до последнего дыхания.
Однажды вечером он позвал меня в мастерскую. На верстаке лежала новая табличка, вырезанная его руками.
На ней было написано: «Место, где никто не спрашивает, чья в тебе кровь».
Я провела пальцами по неровным буквам.
Бенджамин посмотрел на меня и спросил:
— Можно повесить её у ворот?
Я обняла его, стараясь не задеть щёку.
— Можно.
Он сам забил первый гвоздь.
И когда деревянная табличка поднялась над теми самыми железными воротами, Софи засмеялась у меня на руках, а внизу, под именем Эндрю, Бенджамин вырезал ещё одну короткую строку: «Здесь дети не доказывают, что имеют право остаться».
Пропустили начало?




